Злосчастный грибовод продолжал своё чёрное дело, а я, рыдая, записывал подробности. Он насадил обезображенный труп на заострённую палку и стал поворачивать его над углями, так что вскоре мясо зашипело
и стало коричневым. Всё это время он что-то напевал. Благодарение Господу, до меня не достигал ужасный запах, который, несомненно, витал над местом жертвоприношения. Сколько это продолжалось, двадцать минут или час? Не знаю. Я бы отдал год жизни, чтобы сократить ужасную сцену хоть на минуту.
Но это длилось столько, сколько длилось, и ни секундой менее. Семён Степанович прекратил свои песнопения и, сняв дымящееся тело с огня, положил его на расстеленную белую ткань. Из нагрудного кармана он вынул нож с вилкой и большой ломоть хлеба. Я подозревал, что это может значить, но не верил себе до тех пор, пока этот чудовищный человек — если только это слово можно отнести к нему — не сглотнул слюну и не впился зубами в дымящееся мясо! Он ел тело убитой птицы, урча от звериного удовольствия!
Этого я уже не мог вынести, в глазах у меня потемнело, и, не помня себя, я вскочил на ноги и кинулся
прочь, не разбирая дороги. Я вбежал в город, но остановиться не мог, потому что каждый ведь мог оказаться мясоедом, а ему только попадись — я видел, что после этого бывает! В конце концов люди меня догнали и схватили, и теперь я здесь. Доктор Эштергази — милейший человек, вам стоит познакомиться, но и он не верит в мой рассказ, считая его параноическим бредом. Но Бог мне свидетель, я видел это так же ясно, как вижу сейчас санитара Андрея Ивановича за прочным стеклом двери — а он-то и не видит, как я пишу! С тех пор прошло десять лет, три месяца и восемнадцать дней, но жуткая картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Кстати, почему вы не пишете? Неужели даже краткой разлуки достаточно, чтобы прервать наши добрые отношения? А книга доктора Станека — не более, чем руководство для мясоедов, тайное и ужасное. Советую вам, отыщите её и просмотрите, убедитесь в моей правоте. А вы знаете, из чего сделана Луна? Я-то знаю.