Опять Киселев
Шрифт:
Лена встала, девушка с подоконника села на ее место и ледяным голосом попросила первого из очереди не совать глупую голову в окошечко. Затем критически оглядела Лену и посоветовала поправить воротник халата. Лена подергала за воротник, ей пришла на помощь девушка с разными глазами.
— Ты, главное, не волнуйся, — наставляла она, деловито поправляя на Лене шапочку. — Держи себя в руках.
— Седуксен прими. — Другая заботливо протянула Лене таблетку и мензурку с водой.
Фомин ждал, все больше мрачнея. Сборы на беседу обещали какие-то чудовищные признания. За перегородкой все
— Пошли, — обреченно произнесла она.
При их появлении очередь зашипела. Ходят тут! Отвлекают людей от работы! Фомин заметил, как ехидно усмехнулась Лена.
Рентгеновский кабинет выглядел достаточно зловеще. Посередине — кресло, окруженное какими-то глазастыми трубочками на штативах. В углу — толстенная дверь с окошечком, напомнившая Фомину дверь камеры для временно задержанных. Слава богу, что тут нет рентгеновских глухих черных штор. Вместо них — обыкновенные белые занавески! И еще одну обыкновенную вещь обнаружил Фомин — стол. Он стоял справа от окна. Туда-то и устремилась Лена. Она предложила Фомину сесть за стол, что он и сделал, а сама вытащила из-за толстенной двери легкий табурет и села сбоку, оказавшись таким образом спиной к окошку. Завершающие приготовления к разговору окончательно настроили Фомина против невесты Саши Горелова.
— Значит, так, — официально начал он. — Я обязан вас предупредить, что за отказ от дачи показаний и за ложные показания вы можете быть привлечены к уголовной ответственности. Подпишите, что вы предупреждены. — Фомин намеренно не глядел, как Лена подписывает, давая понять, что ее хитрость — сесть спиной к свету — яйца выеденного не стоит. Он, Фомин, и не такие штучки видал. — Итак, начнем. Виделись ли вы вчера с Гореловым?
— Виделись… — произнесла Лена дрожащим голосом. — Мы были в кино, на восьмичасовом.
— В клубе? — строго осведомился Фомин.
— В «Салюте». — Ее голос упал до шепота.
— Какой фильм? — уличающе поинтересовался Фомин.
— «Раба любви».
— Дальше! — потребовал Фомин.
Дальше все происходило по заведенному в Путятине правилу. Лена и Саша вышли из «Салюта», он купил у мороженщицы два пломбира. Сев на лавочку возле собора, Лена и Саша съели пломбир, поднялись и пошли по Пушкинской. Пары, возвращающиеся из «Салюта», не ходят в Путятине по пятачку, им положено идти по густо затененной старыми липами противоположной стороне. Лена с Сашей именно так и двигались по направлению к Фабричной. Дойдя до перекрестка Пушкинской и Фабричной, они свернули направо.
— Вы живете на Фабричной?
— Нет, на Лассаля. Дом номер четырнадцать.
— Так… Продолжайте. Вы шли по Фабричной до перекрестка с улицей Лассаля?
— Нет… — Она замялась. — Мы пошли другой дорогой, вокруг стадиона.
Потайной путь от угла Фабричной и Пушкинской до ворот монастыря был Фомину прекрасно известен. Отчасти узкими проулками меж глухих заборов, отчасти сквозь «слабые» доски, дыры и перелазы. Путь не ближний, напротив — кружной, но в ряде случаев удобный. Мальчишкой Фомин
«Может быть, у Горелова плохие отношения с Парижем, — отметил про себя Фомин, — а может быть…» В десятом классе у Фомина была девчонка в Посаде. Он ее тоже провожал домой не по Фабричной, а вокруг стадиона. Всю дорогу можно целоваться сколько хочешь, никто не увидит. Садовладельцы покровительствовали влюбленным. Ни одного яблока парочка не тронет — яблочный нейтралитет строжайше соблюдался всеми, кто был чрезвычайно заинтересован в том, чтобы не натолкнуться поздно вечером на заколоченный хозяином лаз.
— Саша меня проводил до дома, — продолжала Лена уже более спокойно. — Мы немного постояли, — она рассказывала прилежно, будто отвечала урок. — Потом я пошла домой. Саша к нам не заходил. Мы простились на улице. Ровно в одиннадцать я была дома, а Саша…
— Время вы помните точно? — перебил Фомин.
— Да. Мне дома не разрешают приходить позже одиннадцати.
— Понятно. — Фомин кивнул. — Продолжайте.
— Саша пошел домой. Вот и все. Больше я ничего не знаю.
— Он пошел по Фабричной или тем же путем, каким вы дошли до вашего дома?
— Я не знаю. — Она помолчала. — Саша всегда стоит и ждет, пока я не войду в дом. Я поднимаюсь к себе наверх и зажигаю свет. Тогда Саша уходит.
«И это все? — удивился про себя Фомин. — Чего же она тогда боялась? Почему подруги так заботливо наставляли ее перед разговором со мной? И какого черта, в конце концов, она села спиной к свету?!»
Фомин встал, прошелся по кабинету, потрогал вращающиеся на штативах глазастые трубки.
— Скажите, Лена… Саша вам ничего особенного не говорил вчера? И не помните ли вы… Он намеревался, проводив вас, пойти прямиком домой или ему еще надо было куда-то заглянуть?.. К товарищу, например…
Она задумалась.
— Нет, ничего особенного он не говорил. Я думаю, он пошел домой. Он живет на частной квартире и стесняется приходить поздно.
— Я был у него на квартире. Хозяева, как мне показалось, хорошо относятся к Саше. Я узнал от них, что вы решили пожениться. — Фомин сел за стол, сделал необходимую паузу. — Извините, Лена… Я ведь не из пустого любопытства. Почему вы решили поселиться с Сашей на частной квартире? Я видел его комнату, она очень тесная… Вы ведь живете на Лассаля четырнадцать? Там два дома — старый и новый. Вы в каком живете?
— В новом.
— У вас своя комната?
— Да.
— Тогда почему же…
Вот это — Фомин видел! — ей достался очень трудный вопрос. Лена задумалась надолго. Потом словно бы наконец решилась, тяжело вздохнула, потупилась и сказала тихо:
— Саша дорожит своей самостоятельностью. Он считает, что мы должны жить отдельно.
«Врет, и очень неумело», — отметил Фомин.
— Ваши родители знают об этом?
— Да.
— Как они относятся к Сашиному, а значит, как я понял, и к вашему решению поселиться отдельно?