Он и Я
Шрифт:
Спиной ко мне находится, но затянутое полумраком пространство как будто дышит опасностью. Жду, чтобы глаза хоть как-то привыкли к скудному освещению. И как только это происходит, понимаю, что он курит. Никогда не курил, а тут непонятно даже, из каких закромов добыл сигареты.
Легче ему? Помогает?
Пересекаю помещение и сердито бью кулаками каменную спину. То ли я такая слабая, то ли Тарский нечто подобное ожидал — ни на сантиметр не двигается, нерушимая скала.
Когда я в
— Смотри, что ты наделал! — кричу на разрыве чувств.
— Что? — он же отзывается слишком спокойно, словно только этого и добивался. Будто все, что чувствует, зашил в себе и успокоился. Он сильный, держит. А я больше не могу. Так он еще и подталкивает: — Что?
— Я в тебя влюбилась!
Пошатывается, словно эти слова все же производят на него какой-то эффект. Но какой?
Для меня это оказалось страшнее атомной бомбы.
Паника… Паника… Задыхаюсь…
Что теперь будет? Что теперь будет? Чего он добивался?!
Господи, это ведь давным-давно подкралось, созрело и зацвело в груди. Пока я искала причины своего эмоционального недомогания и пыталась нащупать основную точку воспаления, сидело достаточно тихо. Пугливо пряталось. А Тарский расчетливо спровоцировал прорыв. Все наружу вытолкнул.
— Ты специально это сделал!
Молчит, как и всегда, когда ответ положительный.
— Зачем???
Я и правда не понимаю. Сама ему угрожала, сама просила поцеловать… Не представляла, на что нарываюсь. А он ведь знал! Все знал, по глазам вижу. Именно сейчас все складываю.
Берег меня, чтобы в нужный момент столкнуть? Зачем же? Зачем?
И когда мне кажется, что ни один ответ меня не поразит сильнее, Тарский вдруг сухо произносит:
— Александр Дмитриевич прислал сообщение.
Шестеренки в моей голове стопорятся и начинают крутиться в противоположную сторону.
— Слава Богу… — выдыхаю с реальным облегчением. Почти получается радоваться. — Что написал?
— Что ты должна вернуться в Москву.
Я так долго ждала этого. Боялась… И хотела… А сейчас что? Страшно и больно, но я приму, как знак свыше. Мне нужно домой.
Хочу, чтобы все прекратилось. Хочу ли? Сейчас хочу!
— Отлично… — нет, правда, только к лучшему. — Значит, мы возвращаемся? Когда?
Смотрю на Тарского, не в силах подавить надежду на то, что все еще перестроится, и он передумает уходить. Не могут же обстоятельства быть сильнее человеческих желаний и стремлений! Или могут? Да и что я знаю о его стремлениях?
— Нет, Катя. Мы не возвращаемся.
Это спокойное и уверенное заявление прекращает усиленную
Окончательно теряюсь в происходящем.
— В смысле?
В этот миг… да впервые за все время, Тарский кажется по-настоящему жестким. Он… Выглядит чужим и беспощадным.
Дыхание перехватывает. В районе желудка зарождается сосущая пустота. К горлу поднимается тошнота.
— В самом прямом. Ты не вернешься, Катя.
Все эти загадки, ребусы и принимаемые им решения не то что мозг мне взрывают… Они выводят из строя все механизмы.
— Что это, черт возьми, значит? Что происходит? Ты меня силой, что ли, держать станешь? Таи-и-и-р-р!
— Надо будет — стану, — заявляет так же уверенно. — Но я все же надеюсь на твое благоразумие и, скажем так, сотрудничество.
— Сотрудничество? Какое, черт возьми, сотрудничество, если папа сказал возвращаться???
— Моя работа здесь не связана с твоим отцом. И ты мне будешь нужна на финальном этапе.
Эти слова, его холодный тон и жесткий взгляд приводят меня в такое состояние, в котором я еще не варилась.
— Да пошел ты к черту! Слышишь, Тарский? Ты меня, мать твою, слышишь?! Пошел ты к черту!
— Поори, поори, — равнодушно одобряет мои эмоции, сволочь. — Раз тебе это помогает.
— Сейчас же отдай мой паспорт, слышишь? Я улетаю!
— Никуда ты без меня, Катенька, не рыпнешься, — обрывает столь же ровно и жестко. — Ты обещание давала: без меня никуда.
— Ты вообще в своем уме?.. При чем тут это, если папа сказал… Что у тебя с ним?.. Что происходит, можешь мне объяснить?! Если такой герой, отвези меня лично! Но я не собираюсь задерживаться тут ни минуты!
— Сейчас притихни и помолчи.
— Да, конечно! По командам твоим буду любить, орать и ненавидеть!
— Катя, ша! — не то чтобы пугает меня по-настоящему. Подчиняюсь этому грубому окрику инстинктивно. Шумно перевожу дыхание в ожидании, что дальше выдаст. — Значит, по-хорошему не получится, — эти выводы делает на контрасте крайне спокойно. Неторопливо подносит дымящую сигарету ко рту. Глубоко затягиваясь, щурится. Задерживая никотин, тушит окурок в стакане с бренди. Смотрит мне в глаза, не сбавляя накала. Медленно выдыхает. — Катя?
— Конечно, не получится… — только звучу не столь уверенно, как он.
— В таком случае с этого дня считай себя моей пленницей.
Это заявление разрушает все. Окончательно спутывает мысли и эмоции. Заставляет меня взглянуть на Тарского другими глазами.
И это я еще не представляю, через что нам с ним предстоит пройти.
Конец