Чтение онлайн

Наум снял и протер платком пенсне.

— Гражданин Самойлович, если вы пришли рассказывать мне анекдоты, то я очень занят.

— Поверьте, это не анекдоты. Моя Ривочка была враг градоначальника, но градоначальник понимал, что такое коммерция. Когда какие-то мазурики стали отираться возле моего магазина, власть поставила там городового, и магазин не тронули.

— Я уже понял, что старая власть вам была больше по душе, чем рабоче-крестьянская.

— Побойтесь бога, Наум! Я такого и в уме не держал. Я просто сравниваю.

А вы все размахиваете шашкой. Но вам же нужно, чтобы кто-нибудь накормил ваших пролетариев? И вы обращаетесь к нам. Пожалуйста. Но сначала скажите, кто хозяин в городе? Вы или Техник? Среди бела дня у меня в поезде отнимают очень хорошие часы, а вы в это время заседаете, как сделать мировую революцию! Не знаю, как мировая революция, а серьезные дела так не делаются. Если нам не дадут спокойно работать, мы не сможем накормить пролетариев, а если пролетарии будут голодные, то я еще посмотрю, как долго они будут на вас любоваться! И это просто смешно, что я должен болеть вашими заботами больше, чем вы!

Миндлин потер пальцами переносицу, близоруко прищурив глаза.

— Давайте внесем ясность, гражданин Самойлович. Вы не нашими делами болеете. У вас одна больная мозоль — прибыль.

Тут и вошел Пряхин, и Наум, молча показав ему на стул, продолжал:

— Так что не выставляйте себя святым больше, чем римский папа. Я согласен, что бандитизм создает напряженную обстановку и мешает проведению новой экономической политики. Это серьезно, и мы этим занимаемся всерьез. Но вы, между прочим, прикрываете под шумок бандитской угрозой свои финансовые махинации.

Самойлович всплеснул короткими руками:

— Я вас не понимаю, Наум.

Миндлин положил ладонь на лежавшие на столе бумаги.

— Вот! Тут полная картина. В вашей бухгалтерии концы с концами не сходятся. И запомните, гражданин Самойлович, обманывать Советскую власть и обирать труженика мы вам не позволим. Или мы будем сотрудничать, как положено, в рамках закона, или пеняйте на себя.

Самойлович поднялся, не скрывая неудовольствия.

— Меня все всю жизнь запугивают, но вы еще поймете, Наум, как нужно управлять. Дай вам бог поскорее образумиться.

Он вышел, а Наум повернулся к Максиму:

— Каков гусь! Пришел доказывать мне, что заботится о том, как прокормить пролетариев. Сам в документации мухлюет бессовестно, а от бандитов охраны просит.

— Будешь охранять?

— Некоторые меры принять придется.

— Значит, рабочие ребята пойдут паразитскую лавочку сторожить?

— Ну, не кипятись!

— Под бандитские пули грудь подставлять? Кого беляки на революционной войне не убили, у лавочника на службе кровь проливать будут?

— Перестань, Пряхин. Это демагогией отдает.

— Я демагог, по-твоему?.

— В данном случае…

— Ты что, меня по подполью не знаешь?

— Знаю. Бесстрашный был человек.

— Был?

— Был и есть бесстрашный человек, но с

теоретической неразберихой в голове.

— Вот как! Когда провокатора Дягилева ликвидировать нужно было, ты эту неразбериху что-то не замечал.

— Тогда была другая обстановка. И прошу тебя, Максим!.. Ты на каждом шагу заявляешь о враждебности к новой экономической политике, то есть прямо выступаешь против решений десятого съезда партии.

— А что делать, если моя совесть с ней не мирится?

— Да пойми ты! Ведь этот Самойлович не зря говорит; если мы сегодня людей не накормим, не оденем, не поймут они нас, не поверят голым лозунгам.

— Буржую в лавке поверят? Ну пусть идут, дурни. Пусть их грабят там с нашего благословления.

— Грабить не дадим.

— Кого? Народ буржуям или бандитам буржуев?

— Ну, знаешь, до такого ты еще не договаривался.

— А ты в подполье думал, что Самойловича охранять будешь?

— Не думал. Но почему ты, чудак человек, не хочешь понять, что не Самойловича я защищаю, а самого настоящего труженика, который в лавке и булку купит, и колбасу, которую мы сегодня еще дать ему не можем, потому что хозяйничать не научились. Ведь в самом деле больше шашкой махать приходилось.

— Погоди, погоди. Ты меня в лес не уводи. Ты скажи просто: Самойлович эксплуататор?

— Своего не упустит, о чем говорить… Но на сегодняшний день приносит определенную пользу.

— Пользу?! Да ведь так любой буржуй рассуждает. Разве он себя грабителем признает? Ничего подобного. Он своим рабочим отец родной. Булкой поделится, а капитал — в карман. А мы его своим оппортунизмом прикрывать будем?

Наум снова снял пенсне. Последнее время у него часто болели глаза.

— Партиец обязан проводить в жизнь партийные решения, — сказал Миндлин жестко, как бы подчеркивая, что дальнейшая дискуссия неуместна.

— Даже против совести?

— Не смей!..

— Ого! Да вы что, братцы?

В дверях стоял розовощекий, благоухающий одеколоном, расчесанный на косой пробор молодой нэпман в шевиотовом костюме-тройке.

Оба оглянулись и замолчали, Максим — изумленно, а Миндлин — нахмурившись. Оба узнали вошедшего, но Наум его ждал, а Пряхин увидел неожиданно. Последний раз они виделись два года назад, а это было долгое время. За такое время многое могло произойти.

— Шумов? Андрей? — спросил Пряхин.

— Собственной персоной.

И молодой человек шагнул навстречу, протягивая обе руки, но Максим отступил на шаг, разглядывая одежду Шумова.

— Что за маскарад? и ты в буржуи подался?

— Иду в ногу со временем, — улыбнулся тот.

Но Максим не заметил иронии.

— Куда идешь?

— Да вот… К товарищу Миндлину.

— Откуда? Зачем? — продолжал Пряхин резко.

А Шумов еще шутил:

— По торговым делам.

— Неужто лавочку открыл?

— Есть кое-какие замыслы.