Ола
Шрифт:
– Впрочем, история Хорхе Новерадо и его дочери весьма, как сейчас любят говорить, романтична… Вы знаете, сеньор, я, пожалуй, встану.
Встать я сеньору Адонису помог – самому ему тяжко было. Встать, к окну подойти.
…Опустел сад. Солнце за кроны валится, значит, скоро ночь, а там дуэнья эта, в черном которая, бродить начнет.
Я сеньора Пенью и про нее спрашивал. Видел он ее, но только не в саду, в доме. А вот где именно да чего она делала – не помнит.
– Про Хорхе Новерадо сложили несколько романсьеро, – продолжал между тем Адонис, воздух вечерний вдыхая жадно. – Один о том, как он с эмиром Абенгальбом сражался, второй про Королевскую Измену, третий – про заклятие. Или проклятие,
Навострил я уши.
– Потом про то, как родичи Новерадо отомстили королю. А вы какой романсьеро имели в виду, сеньор Гевара?
– Про Королевскую Измену который, – откликнулся я, вновь лобастую вспоминая. – А страх как интересно, что дальше было? После того, как дон Хорхе к воротам спустился?
Задумался сеньор Пенья, плечиками пожал, снова воздух глотнул.
– Точно не помню, сеньор. Кажется… Да, дон Хорхе погиб, мавры попытались взять в плен его дочь, чтобы отдать ее королю, ибо таков был уговор, но сеньорита Инесса покончила с собою, шагнув с башни. А перед смертью завязала она свой платок семью узлами…
– Этот? – не утерпел я, платочек шелковый доставая. Даже засмеялся Адонис – негромко так, слабо. Засмеялся, головой покачал:
– Что вы, сеньор! Это же легенда. Семь узлов на платке – символ семи смертных грехов, ибо самоубийство – грех, равный по тяжести им всем. И говорят… Вы знаете, сеньор Гевара, я, кажется, вспомнил. Да, верно…
Поглядел сеньор Пенья на солнце заходящее, глаза чуть прикрыл.
Не найти душе покоя,Ибо грех самоубийстваВсех грехов иных страшнее.И блуждать теперь ИнессеПо развалинам пустыннымТихим призраком безгласным,Пока трубы не затрубят,Пока Страшный суд настанет.Говорят же и другое:Тот, кто семь узлов развяжет,На себя возьмет проклятье,В рай отпустит ее душу,А свою – тотчас погубит.Только скрыт платок с узламиВ подземелиях Анкоры,И ночами призрак девыВновь стоит на тени башни,И не смилуется НебоНад несчастною Инессой,Той, что душу загубилаРади чести и отца.Поглядел я на платочек, в ладони качнул. Как это говорила лобастая?
«…Не вздумайте развязывать узлы! Ни в коем случае!»
Выходит, Инесса тоже этой легенде верила? Взялся я пальцами за один узелок – тот, что побольше…
…Отдернул руку.
И что прикажете думать? Лучше бы я сеньора Пенью ни о чем не спрашивал!
Ночью тоска накатила. Да такая – что чуть было не пошел двери в коридоре вышибать. Вольный я человек, не люблю, когда запирают. Другие в тюрьме годами сидеть могут, знавал таких. Хоть и грязно, и тесно, зато кормят и крыша над головою есть. Нашу тюрьму севильскую (ух, дыра!) некоторые так и называют – «Каса», дом то есть. Ничего себе, дом! Я и мальчишкой больше недели высидеть в Касе этой не мог, руки грыз, жилы себе кусал. А теперь – так совсем худо. В последний раз, как забрали, на третий день из Касы этой дернул. Не из севильской, правда, а из той, что в Бургосе.
…В предпоследний, впрочем, тоже.
И вот теперь – снова. Да только здесь хуже дела. Сам-то я, может, и сделаю ноги, а Дон Саладо? Это какой же пикаро друзей своих бросит?
…Бросали, конечно. Да только я не из таких буду!
В
Дверь, правда, ломать не стал – успею. А вот стену, ту, что деревом обшита, самое время было оглядеть. Да повнимательнее, ничего не пропуская.
…Адонис, бедняга, про стену тоже ничего вспомнить не мог. Значит, без него обойдемся.
Трудного, конечно, в стене этой ничего не оказалось. Все доски одинаковые – в треть браса длины, в шестую долю – ширины, а одна на три части вроде как поделена. Ширина та же, а длина – как раз в треть локтя. Каждая часть – одна над другой. Нажал я одну – поддалась. Другую-тоже…
И ничего! Я уж их и по очереди нажимал, и по два раза каждую. Хитрая задумка, слыхал о таких. Нажимать следует не просто, а в порядке строгом. Скажем, верхнюю три раза, среднюю – два. А не так нажмешь – клац, и падает засов, чтобы, значит, особо любопытные судьбу не испытывали.
Засов, правда, не клацал, но и стенка не двигалась. У меня уже и пот на лбу выступил. Хотел я кулаком что есть силы по доскам этим клятым врезать – просто так, от злости…
– Зачем ты все стучишь, молодой человек? Такой молодой и такой беспокойный. Если ты такой беспокойный, то полежи в гробу – это очень хорошо успокаивает!
Замер. Застыл.
– Или ты вообразил, что там, за стеной, сад Пардес, где только и ждут таких неучей, как ты, чтобы позволить вкушать блаженство рядом с уважаемыми и почтенными людьми? Ой, и ошибаешься же ты!
Голос хриплый, немолодой такой. Незнакомый, сердитый очень…
Конечно, незнакомый! Не подавал голоса мой сосед – тот, что в комнате запертой.
А вот теперь – откликнулся!
Заскрипела дверь негромко —Позабыли петли смазать,Огонек свечной зажегся,Осветил седые космы,Пал на бороду седую.В темном глазе отразился —В левом глазе, а на правомВроде черная повязка.И не скажешь, кто: разбойник?Или человек достойный?Или просто сумасшедший?Поглядел, губами дернул,Вроде, значит, улыбнулся,И кривым костлявым пальцемПоманил меня к себе.ХОРНАДА XVI. О том, как довелось мне остаться без серьги
– А если думаешь, неуч, что тебя звали в гости, то пойди и подумай об этом где-нибудь очень-очень далеко отсюда!
В его комнатушке стоял чесночный дух, да такой, что даже открытое окно не помогало. Но я все-таки зашел.
Свечку он отставил подальше, так что, кроме бороды и седых волос, что до самых плеч спускались, я так ничего и не приметил. Разве что повязку на макушке – странную такую, в полосках.
– А вы, видать, иудей, сеньор, – заметил я, слова бедняги Адониса вспоминая.
– Ну конечно! – откликнулась темнота. – Сейчас этот молодой человек будет говорить, что именно я продал гвозди, которыми прибили к бревну бен-Пандиру! Если бы ты, неуч, хотя бы слыхал о книге, именуемой Талмуд, то я бы тебе мог сказать, что этого вашего бен-Пандиру вообще никто не распинал. Сорок дней серьезные и уважаемые люди ждали, чтобы хоть кто-то заступился за этого недоучку, а потом сына Пандиры просто побили камнями. Ха! А как прикажете поступать с тем, кто позабыл, что лик времени еще не стал мордой собаки и Нестираемые Имена – это не игрушки для необразованных молодых людей?