Ола
Шрифт:
Экий молодец!
Свечка никак не желала воскресать. Или это у меня руки дрожали? Наконец, я спрятал огниво…
Фу-ты!
Ну и войско! Дон Саладо в ночной рубахе, сеньор толстячок – в той же амуниции. Один я – при полном параде.
И чем, интересно, лисенсиат разбойников этих пырял? Неужто кинжальчиком своим? Ну и дрянь ножик!
– Кажется… Кажется, я изрядный дурак, сеньоры, – вздохнул толстячок, словно мысль мою прочитал. – Как же я не понял? Вы же говорили, Дон Саладо, чтобы никто
– Потом, – весьма невежливо перебил я, поднимая повыше плошку со свечой. – Пошли! Я – первый!
– Однако, Начо… – встрял было доблестный идальго, но я только плечом дернул.
Коридор пуст, комнаты пусты. Никого! А где же купчики наши? Ни вещей, ни их самих. Только на полу в одной из комнатушек, в той, что слева, пятнышко. Темненькое такое, свеженькое…
Опоздали! Но когда? Я же не спал, не было никого в коридоре, пока эта цыганочка не появилась!
– Вниз! – воззвал Дон Саладо. – Покараем злодеев! Увы мне! Не смог я разглядеть глазами своими слабыми в хозяине замка здешнего людоеда!
– Вы правы, сеньор, – вздохнул лисенсиат. – Об этом постоялом дворе давно ходит дурная слава, меня даже предупреждали. Но сколько их? Я видел… Точнее, слышал двоих…
На лестнице – пусто. Эге, а это что?
– Кажется, вы одного из них не просто задели, сеньор лисенсиат!
Пятна на ступеньках – одно за другим. И немалые! И какой запашок мерзкий!
– Не знаю! – теперь в его голосе – чуть ли не страх. – В жизни никого не ранил. Меня толкнули, хотели за горло схватить, я увернулся…
Ай да толстячок! Увернулся!
– …ткнул кинжалом несколько раз, кто-то крикнул…
Этот «кто-то» ждал нас внизу, в зале. Точнее, уже не ждал. Знакомо блеснул в глазах свечной огонек. В мертвых глазах. Пустых.
– Он… Он мертвый? Неужели он мертвый, сеньоры? Кажется, сейчас наш герой-лисенсиат в обморок брякнется!
– Так вы же ему все брюхо попороли, сеньор! – хмыкнул я, кивая на окровавленную красную рубаху…
…Черной смотрелась на красном кровь. Как смола. Как деготь.
– Как сюда дошел, странно даже. Видите, он же кишки руками придерживал!
– О-о-о-ох!
Но все-таки дошел, дошел, и даже не упал – сесть попытался. Как раз под тем самым щитом.
– Однако же, сеньоры. – Дон Саладо поднял вверх худой костистый палец. – Не слышите ли вы?…
Да, точно! Во дворе!
– Туда!!!
Хозяина мы уже у ворот догнали. Отвык, видать, ногами двигать, за стойкой да на кухне мозоли оттаптывая. Да и куль бежать мешал – тяжеленный куль!
Видать, был этот куль Его Трапезундскому Величеству подороже жизни!
– Стой! Стой, сволочь! Обернись!
Не обернулся. Только куль к пузу своему прижал. Я так и убил его – в спину.
– Но… Но, сеньоры, разве можно так! – привычно возмутился лисенсиат. – В
Я только хмыкнул, дагу о хозяйские штаны обтирая. Заставили, как же!
В дом мы только с рассветом вошли. Так до солнышка во дворе и просидели. И вроде бояться больше нечего, но все-таки…
Ох, скверный же дом! Хорошо еще, ночь теплая да в конюшне пара старых плащей нашлась…
Купчиков мы в подвале нашли – мертвых да голых.
Я так и не понял, когда их, бедолаг, достать успели. Одного прямо в сердце пырнули, а на втором – ни кровинки, задушили, видать. Лежат, страшные, с глазами открытыми, а вокруг чего только нет! Одежа, и старая, и новая совсем, мешки всякие, и деньги, конечно. Какие в кубышках, какие прямо по полу рассыпаны…
Никто и нагибаться за теми деньгами не стал. Даже я!
…А в куле, что хозяин, кол ему осиновый, унести пытался, детская одежа оказалась да игрушки всякие. Схватил, видать, первое, что в руки попалось.
Ох, и пожалел же я, что сразу его убил! Мориски, значит, во всем виноваты? Да они – ангелы небесные, если с этими сравнить!
В общем, вытащили мы бедолаг во двор, плащами накрыли, сеньор лисенсиат принялся молитву бормотать, мой рыцарь – креститься.
А я о цыганочке вспомнил. Ведь как ни крути, она нас спасла. Хоть бы спасибо сказать! Да как скажешь, во дворе ее нет, и в сараях нет, и в доме…
Долго искал, да все никак найти не мог. Пока в старый колодец, что у самого забора, заглянуть не догадался…
Успели! Поняли, что не обошлось без чернявой, – и успели-таки! И не достать ее, бедную: глубокий колодец, а веревка перегнила…
Стоял я, губы кусал, себя, дурака, последними словами крыл. Она меня спасла, а я, выходит, ее погубил?
А что делать-то было? Дверь открыть? Купчики, бедняги, открыли! И поди, не хозяину – ей открыли. Нестарые были еще, в соку самом.
А потом я и на кухню заглянул. Заглянул – и пулей выскочил. Выскочил, на колени рухнул…
Вывернуло меня! Ну, как есть, всего наружу! Еле встал, еле до кадки с водой добрел…
Вот почему мясо в похлебке сладковатым было! А я еще над Доном Саладо смеялся, в людоедов не верил.
Долго в себя приходил, все очухаться не мог, меня уже и звать принялись…
– Однако же, сеньоры, чего делать нам надлежит? – вопросил со вздохом Дон Саладо. – По закону должно бы нам сообщить королеве или кому из сановников ее о сем злодействе…
Вещи мы уже собрали, на одров наших нагрузили, купчиков, бедняг, прикопали, как смогли, я из дров крест связал.
…Про кухню да про то, что в леднике я увидел, говорить никому не стал. И про колодец – тоже не стал. Постоял возле него, «Pater noster» прочел.