Октябрь
Шрифт:
Но хозяюшка и слышать ничего не хотела:
— Не мог он уйти. И пиджак тут и сапоги, — прижимая мальчонку к груди, она заметалась по двору, выбежала на улицу, мальчишка заголосил пуще прежнего.
— Нельзя ее одну оставлять, — нахмурился Новиков, — женщина совсем не в себе. Побудьте с нею, ребятки, а я сейчас свою жинку приведу, они лучше друг дружку поймут. — Наказав, чтобы приглядывали за хозяюшкой, он поспешил домой.
Не успел дойти до угла, с пустыря донеслись выкрики, гул толпы:
— Смотри, в одном нижнем!
— Не дышит!
— А ты толкани, толкани
— Что зря толкать, и так слыхать — кончился!
— Да это ж соседский!
— Соседский аль кадетский, теперь значения не имеет.
Гул усиливался, говорили все разом, уже трудно было разобрать о чем.
— Антон, скорее, — заторопил Тимош, — нельзя ее пускать туда.
Но жена Растяжного опередила их:
— Ой, Митенька, да что ж это, господи!
Растяжной лежал навзничь, раскинув руки, уткнувшись, лицом в притоптанную траву. Грязное белье, — солдатская рубаха и господские, с голубыми кантиками кальсоны — было измято, рубаха разорвана на плече. Крови не было видно. Только на затылке запекшийся черный комок, выстрел пришелся в упор, шея была обожжена, почернела.
Бросился в глаза клочок бумаги, приколотый на спине: «На месте преступления. Смерть бандитам!». Толпа не переставала гудеть:
— Милиция работает.
— Правильно.
— Чего правильно, болван. Хлопают людей зря.
— Не милиция, а отряды по борьбе с бандитизмом. Их работа.
— Да это ж соседский. Мы ж его знаем. С шабалдасовского.
— Изводят людей, антихристы!
Толпа не переставала жужжать и гудеть, а женщина, опустив ребенка на землю, припала лицом к телу.
— Коваль, — шепнул Тимош, — беги в Совет к товарищу Павлу. Не найдешь Павла, давай на завод к Семену Кузьмичу или Ткачу. Быстро, друг! — и кинулся к толпе:
— Граждане, что же вы, граждане, женщина от горя убивается, а вы разговоры разговариваете! Да помогите человеку, эй, вы, соседские!
Соседские бросились было помогать, но Растяжная «зашлась», подступиться к ней было невозможно.
Подоспел Новиков с женой — с трудом увели в дом подавленную горем женщину.
Появились полицейские в милицейской форме, началось следствие. Старались все производить обстоятельно, не хуже, чем при старом режиме, вызывали, спрашивали, писали, потом кинулись — нет врача!
Коваль вернулся с людьми из отряда — студентом-медиком и рабочим паровозостроительного завода.
— Товарищ Павел сам прибудет, — по всем правилам доложил Коваль, — а пока приказал нам тут оставаться, проследить — не наведается ли кто из их компании.
— Сообщил о записке?
— Перво-наперво. Товарищ Павел опросил всех командиров патрулей — ничего никому неизвестно. Значит, выходит, банда под дружинников работает, — и, оглянувшись вокруг, прибавил, — отойдем в сторону.
Они проторчали за углом добрый час, пока соседи не замели метлой место преступления.
Никто из людей, которых ждали Тимош и Коваль, так и не появлялся.
Вскоре пришел Павел, долго совещался о чем-то со студентом-дружинником, осматривали улицы и двор, и Тимош слышал, как медик сказал, очевидно, имея в виду Растяжного:
— Его преследовали, он перепрыгнул через забор
Из хаты доносились причитания и плач женщины. Прилипшие к воротам соседушки, переговаривались:
— Ишь, за бандитом убивается!
Павел подошел к Тимошу:
— Кто с ней?
— Жена Новикова. Нашего рабочего из союза «Металлист».
— Нельзя ее одну на ночь оставлять. Надо бы еще кого из женщин попросить. Может, Александру Терентьевну? Сбегай, Тимош.
Но Тимош вспомнил почему-то о Кате:
— Я дивчину позову, которая у вас в Совете работала, Катю. Она ведь теперь милосердная.
— Верно, попроси Катюшу, — одобрил Павел, — и скажи, чтобы потом ко мне в Совет зашла.
Тимош собирался уже отправиться на розыски Кати, случайно глянул на стоявшего в сторонке Коваля:
— Товарищ Павел, пусть Коваль за Катей пойдет. Я не могу, мне в цех нужно. А у них кузнечный всё равно простаивает.
— Хорошо, передай ему…
— Нет, уж вы сами лучше скажите, товарищ Павел.
— Э, друзья, это что означает! — неодобрительно глянул на Тимоша Павел. Однако он подозвал Коваля и лично отдал приказание разыскать Катю. Антон насупился, но, делать нечего, пришлось подчиниться командиру.
Вскоре на заводе произошло еще одно событие, которое, по мнению Женьки Телятникова, должно было потрясти весь мир, но которое никого не потрясло, кроме самого Телятникова, — он записался в ударный батальон, батальон смерти, по выражению Женечки. Телятников щеголял в невиданной дотоле на Руси форме со скрещенными костями и черепом на руке, с жестяным черепом на фуражке, разъезжал на пролетке в одиночку, закинув ногу за ногу, или целой компанией, так что парням приходилось стоять на подножках.
Шумели, били посуду, хлестали в «Спаси господи» самогонку и кишмишовку из чайников, запивая огуречным рассолом, распевали любимую песню:
Самогонщики-шики,Денатуршики-щики,Политурщики-щики.Обнимались и лобызались, только Растяжного не хватало.
Вечерами Женечка отправлялся в «Тиволи» с тросточкой в руках, отставив мизинец, украшенный громадным оловянным перстнем со скрещенными костями.
Потом он исчез, но вскоре появился общипанный, помятый, жалкий. Попросился на завод, товарищей уверял, что отказался выступать против рабочих демонстраций. Ему поверили — чего-чего, а веры в людей и даже простой детской доверчивости у Семена Кузьмича было в избытке.
Впрочем, на этот раз Телятников говорил начистую: едва эшелон миновал выходной семафор, Женечка выпрыгнул из вагона, бросив карабин, фуражку с черепом и перстень с костями. Его догнали, били, но он вырвался и благодаря резвым ногам вернулся на шабалдасовский завод.
Его станок был уже занят, в слесарню перейти Женечка не пожелал, справедливо опасаясь Луня; в токарный его не пустили, несмотря на покровительство мастера. Предложили было дворовую бригаду, но Женечка заявил: «Не дождутся!» — и устроился табельщиком на проходной.