Чтение онлайн

Это парализовало Бестера. Ощущение близости было как наркотик. Оно не было приятным, оно было ужасно, но каким-то образом оно было той его частью, что он утратил.

– О чем ты толкуешь?

– Я тебя чувствую. Я видел, как ты родился, – после всего, что я сотворил, после всей крови на моих руках, но они позволили мне видеть твой приход в этот мир, и ты был такой замечательный, что я плакал. Ты был нашей надеждой, нашей мечтой…

– Мое имя Альфред Бестер.

– Мы звали тебя Сти, чтобы тебя не путали со мной. Они дали тебе мое имя, сделали меня твоим крестным. Твоя мать, Фиона,

как я любил ее. Мэттью, его я тоже любил, но, боже… – тут ужасный приступ боли остановил его и почти остановил его сердце. Бестер чувствовал эту дрожь.

– Это я потерял тебя, – продолжил Уолтерс. – Я думал, что смогу спасти их, но они знали, что это невозможно. Все они просили меня вынести тебя, сохранить тебе свободу, а я подвел их. Подвел…

– Мэттью и Фиона Декстер были террористами, – ответил Бестер. – Они погибли, когда бомба, которую они подложили в жилом комплексе, сработала слишком рано. Бомба, которую они взорвали, убила моих родителей.

– Ложь, – он слабел. – Тебя накормили ложью. Ты Стивен Кевин Декстер.

– Нет.

Уолтерс изнуренно мотнул головой, а затем потянулся вверх к лицу Бестера. Дрожащей рукой он стянул с себя респиратор. В темноте его глаза были бесцветны, но Эл знал, что они синие. Ярко-синие, как небо. Женщина с темно-рыжими волосами и переменчивыми глазами, мужчина с черными кудрями, оба улыбающиеся. Он знал их. Всегда знал их, но не видел их лиц с тех пор, как Смехуны прогнали их. Они смотрели на дитя в колыбели и разговаривали с ребенком. И Бестер чувствовал любовь так сильно – это была любовь? Он никогда не ощущал ничего подобного, потому что в этом не было ни намека на физическую страсть, ни отчаянной необходимости, просто глубокая, верная привязанность, и надежда…

Он видел глазами Уолтерса, через сердце Уолтерса. Но затем, о ужас, выступил другой образ. Те же два человека, но глядящие на него, и он был ребенком в колыбели, а позади матери и отца стоял другой человек, человек с ярко-синими глазами, блестящими, как солнце…

– Они любили тебя. Я любил тебя. Я все еще люблю тебя. Пси-Корпус убил их и забрал тебя. Я пытался тебя найти…

Бестер бессознательно искал PPG. Вдруг он оказался здесь, в его левой руке, протянутой вперед. Его рука сжалась, и лицо Уолтерса стало ярко-зеленым, непонимающим.

– Замолчи.

Его рука сжалась снова, новая зеленая вспышка.

– Замолчи.

Мысленные картины стали распадаться, но недостаточно быстро. Он попытался выстрелить снова, но заряд кончился. Он пытался и пытался, давя на контакт, стараясь задушить лживые видения в своем мозгу.

– Фиона… Мэттью… – Уолтерс был еще тут, стягивая на нем образы сияющим плащом. Его глаза тоже были еще здесь, уходящие, полные ласкового укора. Он стоял у ворот, створки которых как раз начали открываться.

– Тебе не уничтожить правду.

И он ушел, и образы, наконец, рассеялись. Тысячи изображений его родителей, танцующих, сражающихся, держащих его…

– Нет!

Он зажал все это в кулаке и давил, пока оно не ушло прочь.

Его кулак больше никогда не разжался. Никогда.

Он потряс головой, вновь возвращаясь в свою камеру.

Там, внизу, были они – мужчина и женщина, которых

он никогда бы не узнал, если бы не сны, и видения, и сознание умиравшего человека. Мэттью и Фиона Декстер, мать и отец в бронзе. И в их руках любовно поддерживаемый сверток…

Конечно, это была правда. Конечно, он это всегда знал.

Сперва он почувствовал как будто кашель, так давно уже он не смеялся. Он снова закашлялся и опустился на койку.

Джеймс, должно быть, подумал, что он умирает, потому что показался через пять минут с обеспокоенным видом.

– Бестер?

– Ничего, – отмахнулся Бестер, отсылая его. – Просто вселенная. Не верь никому, кто скажет тебе, что ирония есть лишь литературная условность, Джеймс. Это универсальная константа, как гравитационная постоянная.

– О чем это вы?

Но Бестер покачал головой. Еще одно, что знал он один. Никто другой на Земле и среди звезд не знал, что произошло с тем ребенком, которого обессмертили в бронзе. Что символ надежды на дивный новый мир был никем иным, как самым ненавидимым преступником мира старого.

Может быть, в этом и была их надежда, в конце концов.

Все еще улыбаясь, он прилег на свою койку, пытаясь придумать, что с этим делать. Войдет ли это в его мемуары? Может быть, но не лучше ли, не более ли восхитительно, не позволить никому узнать, никогда никому не рассказывать.

А сейчас он устал. Он подумает об этом утром. Он вздохнул и закрыл глаза, и почувствовал странную легкость в руке, в левой руке. Что-то вроде тепла. И движения, будто что-то отпустило.

И ему показалось – может быть, это был сон – что его левая рука открылась подобно лепесткам цветка, и пальцы развернулись, и он рассмеялся в немом восторге.

Когда Джеймс нашел его на следующий день, это было первое, что он заметил – рука. Ладонью кверху, пальцы лишь слегка согнуты, свободные от кулака, что пленил их так надолго.

Бестер был также свободен; со слабой таинственной улыбкой на губах его лицо выглядело как-то моложе. Он и впрямь казался просто спящим.

Жерар дивился, что все-таки привело его на кладбище. Шел мелкий дождь, день неприятный, даже если вы где-нибудь в приятном месте, которое напоминает вам, что вы когда-то близко балансировали на краю смертельной петли.

Он оглядел парк мраморных надгробий и пожал плечами. Что ж, он был по соседству и редко наезжал в Женеву. То, что ему довелось оказаться здесь, когда его самый знаменитый "фигурант" умер – это было похоже на перст судьбы, присутствовать на похоронах Бестера. А он не любил слишком рьяно спорить с судьбой.

Остальные, похоже, принуждены были чувствовать то же. Человек тридцать провожали тело к могиле, но большинство из них, очевидно, представляли прессу, явились ради фотографий головы Гренделя, чтобы доказать миру, что монстр наконец-то умер. Четыре-пять человек могли быть членами семей жертв Бестера, присутствовавших, чтобы лично убедиться в его смерти. Другие четверо или пятеро выглядели просто зеваками.

Единственные слезы проливало небо. Никто не пришел, чтобы оплакивать Бестера, – только чтобы похоронить его.