Око
Шрифт:
— Я боюсь, — сказала Эдетта и прижалась ко мне.
Мне самому было не по себе. Любой городской житель, оказавшись в ночном лесу, начинает прислушиваться ко всем шорохам и трескам и придумывать себе невесть чего.
Когда человек не один, то он, будучи слабым, идет под защиту сильного, а, будучи сильным, сам становится защитой для слабого и оба они становятся неприступной крепостью.
Согревшись, мы уснули и спали спокойно без сновидений. Проснулись мы поздно. Солнце уже было высоко и на опушке были
— Эдетка, едри твою лять, — басил знакомый голос, — куда ты со своим ухажером подевалась? Грибы что ли нашли, так голосните мне, я майку свою сниму и сумка будет, на грибницу и наберем.
Мы вышли из леса и наткнулись на дядю Пашу.
— Вы что, едрена корень, — начал он ругаться, — отошли до ветру, а уж час ни слуху и ни духу. А где же одежда-то ваша? Ограбили что ли? А пахнет-то от вас, как из сортира. Ну-ка, к ручью мыться, да и я Машку в ручье попою.
Мы умылись, сбросили кожаные чуни, которые пропахли тюремной ямой и поехали к дяде Паше.
Войдя в калитку, я снова очутился в другом мире, знакомом мне по детским воспоминаниям от гостевания в деревне у бабушки и дедушки.
Прямо у крыльца я снова умывался из медного рукомойника, висящего на витой цепи и который нужно было наклонять, чтобы полилась вола из носика.
— Пошли, мил человек, — сказал дядя Паша, выходя из избы, — откушаем, что Бог послал.
На столе стояла нехитрая закуска. Яичница из десяти яиц, сало с розовыми прожилками, огурцы, разрезанные вдоль и посыпанные крупной солью, помидоры, зеленый лук и черный ржаной хлеб, какого я не видел с детства. Во главе стола возвышалась четверть с хрустальной жидкостью. Стограммовые стопки завершали сервировку.
— Спирт? — с улыбкой спросил я.
— Бери выше, — торжествующе сказал хозяин, — вино. Хлебное вино.
Он налил стопки и мы выпили. Вино было крепкое, жгло во рту, но после него не было неприятного послевкусия.
— Как? — спросил дядя Паша.
— Отменно, — сказал я, одновременно вспоминая песню Высоцкого о том, что если б водку гнали не из опилок, так что бы с нами было с пяти бутылок, — а где вы его готовите?
— А вон, глянь за моей спиной, три хайльгитлера в готовности стоят, — кивнул головой хозяин на три трехлитровые банки, на которые были надеты медицинские перчатки, торчавшие как руки депутатов партии власти во время голосования по правительственным проектам законов.
— Про депутатов подумал? — весело осведомился дядя Паша. — У нас эти банки с перчатками хайльгитлерами зовут, те так же руки поднимали, когда фюрера своего приветствовали. Давай еще по одной, да в баню будем готовиться.
Мы выпили и в комнату вошли хозяйка с Эдеттой.
— Подкрепились немного? — спросила хозяйка. — Сейчас и мы чуток перекусим. Вы с Эдеттой пойдете мыться по первому парку, а мы со стариком
Эдетта уже стояла у дверей и ждала меня. На улице она сказала:
— Ты знаешь, мне кажется, что мы уже здесь были и даже испытали то, что не каждому дано испытать.
Я ничего не сказал, а просто обнял ее за плечи и повел к бане.
Баня была не просто стара, она была дряхла. Тес, покрывавший крышу, прогнил, покрылся зеленоватым мхом и стал распадаться на полосы по волокнам когда-то белого дерева. Сруб наполовину врос в землю и маленькие оконца были как раз на уровне земли, еле проглядываясь в зарослях крапивы, которую никогда не убирают у деревенских бань, чтобы отвадить любителей посмотреть на телеса моющихся девок.
К бане примыкал навес, внутри которого был колодец не с кривой ручкой ворота, а настоящими длинными деревянными ручками, которые нужно было тянуть на себя, чтобы вытащить ведро с водой. Недалеко от колодца стоял столик с самоваром. Справа от входа в предбанник была еще одна дверца, как будто второй вход в баню.
— Мы частенько здесь чай пьем после бани, — шепнула мне Эдетта, — а вот там дверка справа — это мое волшебное место, я там частенько закрывалась и мечтала о чем-нибудь.
— Пойдем лучше в предбанник, — сказал я, — там все-таки свои…
— Так ты веришь в то, что с нами произошло, — спросила она, — нам это не приснилось?
— Да разве такое может присниться? — сказал я, — Я чувствую, что как только мы с тобой снова займемся любовью, то очнемся где-нибудь в другом месте. Если я исчезну из парилки, то не пугайся, просто считай, что меня вообще не было. А если мы с тобой никуда не денемся после того, как я отдам себя тебе, то я вообще не хочу никуда уходить. Хочу жить здесь, в этой деревне, рядом с дядей с его хайльгитлерами и хлебным вином. Мы построим свой дом, посадим огород и нарожаем кучу детишек. И в нашем доме не будет ни радио, ни телевизора и нам будет глубоко наплевать, кто у нас президент и кто премьер. Пусть они живут сами по себе, а мы будем жить сами по себе.
Релиз Книжного трекера
Попаданцы, вселенцы, засланцы
Автор Vakloch