Чтение онлайн

Телефон звонил, я и ухом не вела, и Борису пришлось снять трубку и принести мне ее на балкон.

Итак, лекция. Я осведомилась, далеко ли семинарят.

– В университете на Скопусе.

После чего переместила взгляд с «Русской свечи» на башню университета, от которого меня отделяют минут десять неторопливой езды на машине; а если расправить крылья и полететь над ущельем и холмами арабской деревни Азария – тогда и вовсе минут пять.

– И когда это?

– Послезавтра, в субботу.

– Я не езжу в субботу, – отрезала я. – Никогда!

На самом деле, в субботу, в святой наш день, я езжу, конечно, но, соответственно, только по

святым поводам: например, в винодельню «Ганс Штернбах», что в лесах за Бейт-Шемешем, если поспело молодое вино, или на блошиный рынок в Яффо за каким-нибудь ситечком мадам Грицацуевой в средиземноморском варианте.

– Мы знаем, – заторопился голос, – и поэтому хотим пригласить вас с супругом стать нашими гостями на все выходные. Обещаем удобный номер в университетской гостинице.

Я отхлебнула из чашки глоток кофе, проследила ленивую трусцу трех бедуинских верблюдов по ниточке тропы, наброшенной арканом на соседний холм; за ними на ослике ехал некто совсем крошечный, но отчетливый настолько, что видна была оранжевая кепка на голове. Подумала: а в самом деле, мы ведь еще ни разу не отъезжали от дома так близко…

Отхлебнула еще глоток… и дала согласие.

Меня ждало некоторое потрясение.

Маленький чемоданчик мы все же собрали. Как любит повторять Боря:

– Никогда не знаешь, что может понадобиться в дороге.

И хотя дороги той было – десять минут через туннель или пять по воздуху, образовалась куча вещей, которые взять необходимо, даже если из окна гостиницы виден твой собственный балкон.

Итак, мы сели в машину и двинулись, и одолели этот наш туннель, высокий и светлый, как органный зал, на совесть пробитый лет восемь назад в старом теле горы Елеонской, полной карстовых пустот и тайн минувшей жизни (например, в ходе работ строители наткнулись на керамический завод I века новой эры), а вылетев из туннеля, свернули вправо, поднялись на гору и уже через минуту парковали свою старушку-«Хонду» в подземном гараже университета. На стойке в лобби университетского отеля нас ждали ключ от комнаты и отпечатанная программа семинара, где мои безответственные побасенки, как всегда, именовались лекцией. А далее – завертелся вечер, на каких мне приходилось бывать уже не раз: торжественный ужин с участниками семинара, старательно зажигающими субботние свечи и прилежно выводящими рулады выученных накануне хасидских песен. Ликующий голос не обманул: все это была симпатичная публика, люди читающие – учителя из Минска, Киева, Ташкента и Баку, – и вечер плавно перетек в душевные посиделки с в опросами-ответами, с «историями из жизни» – моя так называемая «лекция».

Наутро, проснувшись, как обычно, в пять, мы решили пройтись по парку, хотя в окне моросило, а на дне каменного дворика, куда выходило наше окно, плавал какой-то кисель, и стояла тишина, полная томительной капели и чьих-то невесомых шажков.

Впервые я оказалась в Еврейском университете на Скопусе не в будний день, когда тысячи студентов снуют-бегут по аудиториям, библиотекам, кафетериям и книжным магазинам, когда на всех этажах университетских зданий звучит разноязыкая речь и беспрестанно звонят мобильные телефоны, а в полновластном покое субботнего утра, насыщенного шорохами, дуновениями, загадочным попискиванием и бормотанием настырного дождя.

Мы оделись и вышли в дырявые лохмотья тумана.

Вокруг молчаливо мокли сосны, пинии и туи,

молодые оливы и разные диковинные кусты, искусно вписанные в рельеф горы, меж ноздреватых и осповатых валунов иерусалимского камня. Весь этот парк – с мостиками, полированными дождем ступенями и стилизованным под античность амфитеатром, обращенным в сторону Иудейской пустыни, был настоящим произведением искусства.

Мы постояли меж колонн, молча глядя на многоэтажные коробки пустых домов арабских деревень внизу. Пробитые черными свищами незастекленных окон, ослепшие от бесплодной ненависти их строителей, они стоят так не годами – десятилетиями.

Борис сказал:

– Иерусалим незрячий.

Дождик оживленно тряхнул над нами ситом, и мы накинули на головы капюшоны курток.

Тут самое время заметить, что кампус университета, изобретательно и бережно встроенный в знаменитую гору, с которой бросали первый взгляд на Иерусалим завоеватели всех времен (за что и получила она имя «Дозорной горы»), спроектирован по образу крепости. Здания многих факультетов соединены между собой длинными переходами, коридорами, лестницами и мостками. Входишь в одну из дверей юридического факультета, минуешь катакомбы кривоколенных узкооконных ущелий – и выныриваешь на историческом факультете, в маленьком патио, среди японских скульптур…

Мы вдруг обнаружили, что оказались совсем одни на территории пустого университета (если не считать группы наших семинаристов, в этот час наверняка мирно спящих по своим комнатам).

Тут же выяснилось, что ни одна дверь ни одной аудитории или зала не только не заперты – они распахнуты, и кто угодно может пройти насквозь всю цитадель, вынырнуть на любой площади и вернуться коридорами обратно.

– Смотри! – воскликнул Борис. – Бегемот!

Мимо нас протрусил черный, как антрацит, и такой же блестящий мокрый котяра, взошел по лестнице на второй этаж и скрылся за углом. Затем из-за поворота коридора показались две небольшие кошечки, рыжая и черно-белая; глянули на нас, задержавшись самую малость, и последовали за повелителем.

– Это персидский шах и его младшие жены, – сказала я.

– Ты что! Это профессор, а те – опоздавшие аспирантки. У них конференция на втором этаже.

И словно подтверждая Борину шутку, в распахнутой настежь двери возникла еще одна опоздавшая кошка; вошла, осмотрелась и направилась к лестнице…

Итак, по субботам шелестящей тишиной университета завладевают кошки. Красивые, сытые и невозмутимые, они по-хозяйски разгуливают по всему зданию и притихшему университетскому парку, спят на скамьях в аудиториях, выглядывают из окон, спокойно входят в помещения студенческих кафе.

И даже в университетской синагоге, спроектированной в виде круглого лекционного зала с огромным, обращенным к Храмовой горе окном от пола до потолка на месте восточной стены, – даже и там возлежали на скамьях, вылизывая мокрую шерстку, с десяток разномастных и разнопородных котов; может, прихорашивались перед молитвой?

А на молитвенном возвышении спиной к нам неподвижно сидела дымчатая кошечка, в рассветном сумраке утра казавшаяся черной. Она разглядывала панораму окна, за которым в лохмотьях летящего тумана возникали и вновь тонули дома, башни, купола и колокольни Старого города. На шаги наши не обернулась. Лишь два острых ушка дернулись и вновь застыли. И – черт меня побери, если она не любовалась тусклым золотом купола мечети Омара.