Шрифт:
Глава 1 СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР
Командир взвода подскочил ко мне и полоснул рукой по лицу.
– Болван, идиот несчастный! – заорал он, брызгая слюной. – Они что, отправили тебя обратно, да?! И ты, баран, послушался, да?! Ты обязан был объяснить им, что тебе просто некуда возвращаться! Тогда они вынуждены были бы позаботиться о тебе. Ты же сам прекрасно понимаешь: у нас не место таким доходягам, как ты!
Сержант выплевывал мне в лицо злобные слова. Я смотрел на его лоснящиеся губы и никак не мог взять в
Хотя удивляться тут было нечему. В армейской среде всегда так: малейшее повышение голоса автоматически влечет за собой бурный взрыв эмоций. Я уже давно подметил: с тех пор как наши фронтовые сводки сделались совсем уж неутешительными, офицеры стали чаще терять самообладание, военную выправку и выплескивали на нас, простых солдат, свою нервозность, которую уже невозможно было спрятать под маской высокомерной отстраненности.
Основным занятием нашего взвода стала добыча провианта (на самом деле отсутствие провизии превратилось в настоящее бедствие для всех частей японской армии, разбросанных на территории Филиппин). Немудрено, что в своей гневной тираде командир затронул столь животрепещущую тему.
– Послушай, рядовой Тамура, – продолжал он, – наши люди рыщут в окрестностях, пытаясь раздобыть что-нибудь пожрать. Понимаешь?! Для нас это вопрос жизни и смерти! Мы не можем цацкаться с дистрофиками и инвалидами. – Его голос гремел все громче и громче. – Знаешь что?! Возвращайся-ка ты назад в этот проклятый госпиталь! А не впустят они тебя – просто садись у входной двери и жди! Вройся в землю, укоренись и жди! Рано или поздно им придется позаботиться о тебе. А если нет… что ж, на этот случай у тебя есть ручная граната – умри достойно! По крайней мере, ты исполнишь свой долг перед родиной.
Я прекрасно знал: сколько ни «укореняйся», сколько ни сиди перед закрытыми дверями госпиталя, попасть внутрь без должного запаса еды не удастся. Армейские врачи и весь медперсонал зависели от сухих пайков пациентов. Перед госпиталем росла толпа несчастных солдат, истерзанных страданиями и тщетными поисками куска хлеба. В воздухе витал дух уныния и обреченности. Как и меня, этих людей буквально вышвырнули из взводов и бросили на произвол судьбы.
В конце ноября мы высадились на западном побережье острова Лейте, и вскоре у меня открылось легочное кровотечение. Еще когда мы стояли на Лусоне, я все время со страхом ждал обострения болезни. Высадка и марш-бросок в глубь острова Лейте отняли у меня последние силы, и вот я опять начал кашлять кровью. Мне тут же выдали паек на пять дней и отправили в госпиталь, расположенный в горах.
Госпиталь был забит больными и ранеными. Они лежали на грубо сколоченных деревянных кроватях, реквизированных у местного населения. С головы до ног покрытые кровью и грязью, пациенты являли собой жуткое зрелище, но никому, казалось, не было до этого никакого дела.
Мое появление вызвало у главного врача приступ негодования. Он не мог понять, зачем я приперся в госпиталь с каким-то там пустячным кровотечением. Однако, сообразив, что я прибыл не с пустыми руками, а со своим армейским пайком, эскулап немного
Диагноз пришелся командиру моего взвода явно не по душе. Раз я отдал врачам госпиталя свой армейский паек на пять дней, полагал он, то должен был провести на больничной койке именно такой срок. И я получил приказ вернуться в лазарет.
Когда я вновь предстал перед главврачом, тот рассвирепел и дал волю своему гневу. Из его воплей я понял лишь одно: моего пайка не могло хватить на целых пять дней. Выпустив пар, он добавил, что в любом случае продукты давным-давно закончились.
Наступил новый день, и я опять вернулся в свою роту. Я уже догадался, что меня здесь вовсе не ждут и не собираются ставить на довольствие, но мне захотелось узнать, неужели начальство действительно готово бросить своего рядового на произвол судьбы.
– Есть! – выпалил я, не сводя глаз с влажных губ своего командира. – Я все прекрасно понял. Мне необходимо вернуться в госпиталь. Если меня не примут, мне следует убить себя.
Я держался вызывающе дерзко. В обычной ситуации мои слова мгновенно вывели бы сержанта из себя. Как, какой-то жалкий рядовой смеет иметь личное мнение и нагло заявлять: «Я все прекрасно понял»?! По уставу мне следовало лишь повторить вслух полученный приказ.
Но командир сделал вид, что не заметил вопиющего нарушения правил.
– Правильно. И знаешь что, рядовой Тамура? Постарайся не унывать! Выше голову! Не забывай: ты служишь своему отечеству. Я верю, что ты не опозоришь честь мундира и до самого конца останешься солдатом императора!
– Слушаюсь!
В углу комнаты, у окна, спиной ко мне сидел интендант и торопливо заполнял бумаги на ящике, служившем ему столом. Я и не подозревал, что он прислушивается к разговору. Но когда я громким голосом отчеканил приказ сержанта, интендант встал и повернулся лицом ко мне. Он прищурился, его глаза превратились в узкие щелочки.
– Так-так, Тамура. Жаль, конечно… Гм, можно подумать, что мы просто пытаемся избавиться от вас… А что бы вы сделали на месте командира взвода?! Понимать ведь надо! Держитесь до последнего! И даже не помышляйте о самоубийстве, пока не назреет такая необходимость, – назидательно изрек интендант и добавил с видом благодетеля: – Пожалуй, я выдам вам немного еды.
Он отправился в другой угол комнаты, где темнела груда корнеплодов. Это был местный мелкий картофель – камоте, который по вкусу напоминал наш батат.
Я вежливо поблагодарил интенданта и убрал скудное подаяние в ранец. Меня трясло, руки дрожали. Шесть крошечных бурых комочков! И всё! Вот чего я стоил! Вот какова была мера ответственности моей родины за меня, живого человека! А ведь я готов был отдать за Японию жизнь…
В числе 6 заключалась убийственная математическая точность.
Я козырнул, лихо развернулся и шагнул к двери. Я уже вышел в коридор, когда сержант крикнул мне на прощание:
– Полагаю, тебе не стоит беспокоить господина капитана!