Чтение онлайн

— Вообще никак? — спросила Карина.

Что-то мешало ей верить словам сестры.

— Единственный способ успокоить их — приехать твоему Валере на тройке с бубенцами и просить твоей руки, — сказала Марина и твердо добавила: — Или когда твое письмо будет начинаться именно с такого текста. Что вот он, есть в природе стопроцентный жених, он сделал мне предложение, и вот теперь этот жених едет просить вашего благословения. Я, мол, тоже присоединяюсь к этой просьбе и скоро буду. Только так. И никак по-другому.

— Какого ещё благословения? Ты бред, Марина, несешь. — Карина отодвинулась от сестры и спрятала письмо, — у нас родители совершенно

нормальные, они все правильно понимают.

— Ты им не объяснишь, что замуж в девятнадцать лет не рано. — Марина махнула рукой, прикрыла глаза панамкой и легла на одеяло. — А после такого письма они будут думать, что раз ты к мальчику на дачу ездишь, с родителями знакомишься, то, значит, все хорошо и дело идет к свадьбе. Это замечательно, подумают они. А то, гляди, ещё прикатят все вместе в Москву спасать тебя от обманщика и негодяя. Неужели ты этого не понимаешь, Карина?

— Не знаю…

— У наших родителей чистое сознание, может быть, самое хорошее и правильное, какое только бывает. Они из него на нас смотрят, исходя из него свои выводы делают. Но у нас-то все тут очень непросто и как в старину, а вернее, как в сказках у нас не может быть.

— Если это самое хорошее, если это, как в сказке, то я хочу, чтобы и у Валеры, и у меня было такое же чистое сознание, как у наших родителей, уверенно произнесла Карина.

— У тебя такого не может быть. — Марина даже панамку приподняла, чтобы на сестру посмотреть. — Ты клиентов обсчитываешь и ресторан обкрадываешь. А наша мать за всю жизнь ничего со своей фабрики не утащила. А про папу-бессребреника я вообще молчу.

Сказала так Марина и увидела, как милые глаза Карины наполняются слезами.

— Ты же… Ты… — задыхаясь от волнения, проговорила Карина. — Ты сама говорила, что мы только буржуев обсчитываем, у кого деньги ворованные или отмороженные. Что у нас выбора нет…

— Есть. Еще не поздно в честные дворничихи записаться.

— Какие дворничихи! Ну что ты все… — и Карина заплакала.

Марине было очень неловко. Она не хотела разбивать хрустальную мечту Карины, кто ж счастья своей родной сестре не желает? Но Марина боялась, как бы жизнь не стукнула Карину по макушке как раз в то самое время, когда она расслабится и потеряет бдительность в своей доверчивой привязанности к Валерочке. С его родителями среднего достатка, дачей в три этажа с зимним садом, машиной, работой. Это он сейчас так активно проявляет преданность и верность. А потом пообвыкнется — и что?

Но Марина не могла исполнять роль учителя жизни. Сама-то она чего добилась? Да, планы её реализовывались, но так медленно, что иногда хотелось просто в Бабу-ягу превратиться, чтобы взять метлу и подогнать их неспешный ход.

Марина затормошила сестру, попросила даже прощения за резкие слова, потому что считала свою Карину самым чистым человеком на свете. И когда говорила свою обличительную речь, то просто боялась, как бы доверчивая Карина глупостей не наделала. Лучше пусть она думает хуже обо всем, что её окружает, — меньше обидит её жизнь.

Карина же думала совсем о другом. Собирая вещи (сестры решили ехать домой: солнце показалось им слишком жгучим, а пруд скучным), Карина изредка бросала взгляды на сестру и уверенно думала, что они с Валерой никогда и никому не дадут Марину в обиду.

Они с Валерой — так она думала о себе все чаще.

Тот день,

когда сестры загорали в Серебряном Бору, был последним свободным днем Марины. Со следующего дня она выходила на работу в «Сакунталу» — как и собиралась, простой официанткой.

Чтобы не потерять деньги и не лишить сестру работы, Марина продолжала трудиться и в «Зеркале», где никто, кроме Карины и Руслана, не знал о том, что Марина работает теперь в двух местах.

Для Марины началась работа на износ. Оттрубив два дня подряд в «Зеркале», следующие два дня Марина работала в «Сакунтале», затем опять в «Зеркале» — одним словом, выходных у неё не стало. Через полмесяца Руслан, который видел Марину только поздно ночью или засыпающую уже на сиденье машины, попытался устроить сцену. Он не хотел предъявлять свои права, не пытался ставить никого на место или диктовать свои условия, он просто очень хотел, чтобы Марина была с ним чаще.

Руслан пришел в бессильную ярость, выраженную им очень бурно, за что был назван тираном и бесчувственным человеком.

Марина предстала замученной и обиженной и с благородным негодованием отвергла все попытки Руслана просить прощения. Через несколько минут Руслан, совершенно расстроенный и подавленный тем, что незаслуженно обидел Марину, да ещё и оскорбил её своими тиранскими замашками, уехал вон из Москвы.

Руслан даже представить себе не мог, что он может страдать из-за женщины. Он, такой властный и сильный, никогда раньше не позволяющий женщинам себя «раскручивать» и заставлять так переживать.

А теперь он считал себя виноватым перед этой женщиной — и мир повернулся к Руслану самой тусклой своей стороной. Никогда раньше не любивший водки, Руслан запил, сутками пропадая на дачах или в загородных домах своих приятелей.

Марина не звонила ему. Не мог позвонить ей и Руслан. Он не появлялся больше в своей любимой «Сакунтале». И в «Зеркале» дальше кабинета директора не заходил.

А в «Зеркале» жизнь шла без изменений.

До полуночи было ещё около двух часов, повара несколько раз звали Карину с Мариной поесть: обед они пропустили и могли остаться без ужина, время которого для работников ресторана тоже давно закончилось.

— Ну вы чего не идете есть? — выглядывал повар Дима из двери кухни. Давайте-ка, вы что?

Но сестрам было действительно некогда. Они устали.

Примерно полтора часа назад метрдотель посадила за столик Шевеляевым томного восточного мужчину, пришедшего в обнимку с двумя дамами. Вслед за ним в ресторан вошли ещё двое очень похожих на посетителя с дамами, и сели за соседний столик. Они были явно знакомы друг с другом. И теперь, когда время приближалось к полуночи, начали активно привлекать к себе внимание. Они не отпускали Володю Шевеляева от столика, заставляя его находиться при них неотлучно, подливать вина спутницам. Мужчина говорил мало, в основном слушал щебет своих подруг, улыбался, не спеша прикладывался к рюмочке коньяку, курил, сосал лимон и изредка перебрасывался фразами на непонятном языке со своими соседями, что шумно пировали за столиком рядом. Он говорил, затем значительно откидывал голову назад, словно наслаждался произведенным эффектом, иногда шептал что-то своим дамочкам, и те восторженно хихикали, а два его собрата становились от этого все оживленнее и злее. В ответ на его неспешные фразы они громко вскрикивали, резко поднимали руки в воздух, быстро и сбивчиво говорили что-то частично на русском, частично на своем родном языке.