Чтение онлайн

И теперь, вспомнив ту давнюю клятву, Кулбатыр вытащил из ножен, болтавшихся на поясе, кинжал и без всякого страха взглянул на его поблескивающее в лунном свете острое лезвие.

«Кажется, настало время исполнить клятву, — подумал он. — Что еще может удержать на этой земле?»

Лишь сознание того, что она жила и ждала его, давало силы Кулбатыру, когда он нанялся батраком к жадному туркменскому баю. Пять лет терпел унижения — ни слова не произнес в ответ. Гордость позабыл, чтобы только дождаться часа, когда сможет снова воссоединиться с Аккагаз.

И вот они опять обрели друг друга, обрели для того, чтобы так нелепо расстаться.

«Ты толкнул ее на эту смерть, ты! — горько упрекал себя Кулбатыр. — Своими руками толкнул. Может, не появись ты здесь опять, она потеряла бы надежду, но продолжала бы жить.

Чего же теперь колебаться, на что оглядываться, чего ждать? Давно заткнулись те краснобаи, которые бросили клич об отделении казахов и образовании самостоятельного мусульманского государства. Их уже и не помнит никто, а кто и помнит, старается забыть. Да они, может, и сами, если кто-то жив, предали бы забвению собственные имена, потому что имена эти проклял народ. Да, они достойны такого проклятия потому, что, спасая свои шкуры, бежали за границу или попрятались, теперь и носа не высовывают на люди. Но за что проклинать его, Кулбатыра? Он же не отступил. Он до последней возможности защищал то, во что верил. Но теперь уже некого и нечего было защищать».

От него уходила и Аккагаз, рвалась последняя ниточка, связывающая его с этой жизнью.

Он долго, не мигая, смотрел на острие кинжала, не испытывая ни страха, ни сожаления. Но внезапно рука его дрогнула. Ему вспомнилась другая клятва, та, которую они давали в Уиле после окончания офицерской школы алашордынцев. Прежде чем разъехаться по аулам, они были выстроены во дворе училища и поклялись: «Будем биться с Советами до последней капли крови!»

«А я ведь целовал этот самый кинжал, давая клятву», — подумал он.

И вдруг его охватила ярость. «Вести такую паршивую жизнь и кончить ее, убив самого себя? Ну уж нет! Он еще поживет. Он еще отплатит Советам и за отца, и за брата, и за тех парней, сложивших свои головы, и за Аккагаз! Они еще отпробуют его ненависти и не раз поплачут, как он плакал сегодня!»

Металлически клацнул кинжал, посланный в ножны твердой рукой.

...Аккагаз умерла под утро, так больше и не приходя в себя. Кулбатыр заметил это не сразу: он задремал. А когда проснулся от какого-то тревожного толчка изнутри, Аккагаз была уже почти холодной.

Нет, он не бился в истерике, не проклинал небо, отнявшее у него самое дорогое, что оставалось в жизни. Он долго и неподвижно, как истукан, сидел возле того, что недавно еще было его любимой Аккагаз, и, кажется, ни о чем не думал: думать было не о чем — теперь он уже навеки оставался один в этой безбрежной степи.

Неизвестно, сколько прошло времени, когда наконец поднялся. Растреножил коня Таната и тут только вспомнил о нем. Вспомнил и понял: поиски лекаря были хитрым поводом, чтоб улизнуть.

«Несчастный трус, — подумал он про Таната. — Напрасно ты стараешься спасти свою поганую шкуру. Те, кто шел

за нами, наверняка узнали тебя. Они и посчитаются с тобой».

Кулбатыр положил тело жены поперек седла и, взяв коня под уздцы, неспешно направился туда, где вдалеке виднелся высокий курган.

Когда он приблизился к нему, уже совсем развиднелось. Кулбатыр осторожно снял тело, аккуратно положил на расстеленную попону. У южного подножия кургана, с той стороны, которая смотрела на Жылкыкудук, он опустился на колени и тем самым кинжалом, которым еще совсем недавно хотел покончить с собой, начал рыть могилу, выгребая землю руками.

Когда глубина ее достигла примерно метра, он сделал сбоку нишу. Прежде чем положить туда Аккагаз, он умыл ей лицо, насухо вытер своим платком, поцеловал в лоб и только потом опустил в могилу. Засыпал ее землей, нагреб небольшую горку поверху, обстукал ее ладонями и поднялся.

Постоял немного, потом поднял с земли и закинул за плечо карабин и взобрался на коня.

Ехал так же неторопливо, как все делал в это, теперь разгоревшееся вовсю, утро, и шагов через сто оглянулся. Свежая могила была хорошо видна. Курган возвышался над ней как памятник.

Он смотрел на чернеющую среди желтеющей травы землю, и сердце его комкала тоска, а глаза застилали скорбные слезы.

Танат добрался до Таскудука под утро. Первым человеком, который увидел его, был Нурсултан, брат того самого Нурсеита, у кого вчера угнали сивого. Он вышел по нужде из юрты и уже собрался обратно, как внезапно заметил верхового, приближавшегося из степи к аулу. Нурсултан невольно разинул рот. Да и было отчего: верховой был на их собственном скаковом жеребце.

Но в следующую секунду он уже действовал. Ворвался в юрту и принялся тормошить спящего брата:

— Нурсеит, Нурсеит! Да проснись же, поднимайся скорее!

Они ночевали в чужом ауле и в чужой юрте. Вчера, когда были в Актайском аулсовете, туда дошла весть о схватке с бандитами, и активисты, собравшись, отправились на помощь в Таскудук. Братья увязались за ними.

Едва только до Нурсеита дошел смысл слов, сказанных братом, как сон будто смахнуло с него. Оба пулями вылетели во двор.

Нурсеит сразу узнал своего жеребца. И сидел на нем, кажется, вчерашний конокрад. Только без карабина. Нурсеит повернулся к брату и негромко спросил:

— Где моя плеть?

Между тем Танат подъехал к самому аулу. От ближайшей юрты отделились двое и двинулись ему навстречу. Ничего не предвещало их намерений, и Танат вежливо поздоровался. Поздоровался первым, хотя был старше тех, кто шел к нему.

— Ассалаумагалейкум!

— Уагалейкумассалам! — ответил Нурсеит.

— Вы и есть те самые преследователи? — спросил Танат.