Одиннадцать жизней

Померанцев Дмитрий Александрович

ОДИННАДЦАТЬ ЖИЗНЕЙ

... Сегодня опять поймали Лесное Диво. Мужики заприметили его на опушке леса, когда оно пыталось одним махом переметнуться через поле. Онисим и два его дюжих братца - Михай и Федот загнали мохнатую тварь под копну, а уж оттуда ее выкуривали всем миром...

Еще когда Диво было замечено в первый раз, старая повитуха с окраины деревни прошамкала, что-де не избыть нам чудище, покуда не убьем его одиннадцать раз.

Тогда над бабкой потешалась все кому не

лень, сейчас, после восьмого раза, даже те, кто был особливо смешлив, маленько поостыли...

Первым чудовище порешил Кузьма-лесоруб. Тесал себе тихонько барскую сосну, как вдруг выкатилось перед ним - лохматое, грязное, лица да глаз не видать. Ну, Кузьма с перепугу и махнул топором: ровнехонько так на две половинки и разложил Лесное Диво, словно полешко какое... Сбежалась тогда вся деревня: смотрели, охали, но тронуть никто не решался. Старики только потыкали посошками, да потом, слышь-ка, посошки-то те и пожгли, абы какой беды не вышло. А чудище разрубленное полежало-полежало, да через день и сгинуло, словно не было ничего...

Следом отличился Микола-охотник. Тот Лесное Диво рогатиной к дубу припер и при том задавил ненароком. Затем бабы в овине - с визгом цепами забили. Потом мужики возле бани федотовой - кольями... Приезжал из Рядков отец Лаврентий, помахал кадилом, водицей святой побрызгал, а перед отъездом покосился на крайнюю избу да и брякнул, что, мол, до тех пор будет к нам лепиться нечисть всякая, покуда мы от собственной нечисти не избавимся. Но повитуху у нас никто в обиду не даст. Ей годков-то поболе будет, чем всем нашим мужикам вместе взятым, - все мы в свое время через ее руки прошли. Если б не она - захирела бы деревня. Так отец Лаврентий и отправился восвояси ни с чем.

А с Дивом Лесным чего только не делали: рубили - куски срастались, вешали - веревки перетирались и лопались, кололи - раны затягивались. Водой святой, что отец Лаврентий привез, брызгали - так оно только фыркает да отряхивается, будто псина какая...

На сей раз выкурили его из-под копешки - метнулось Диво к реке и - в воду.

Хорошо, догадались мужики: бреднем изловили, запутали в сети. Стали решать, что с чудищем делать. Долго судили-рядили, наконец, придумали: камень ему на шею и в воду. Вот только усомнились многие: чай, не утопнет, раз нехристь. Тут Федот-догада, Онисимов младший братец и предложил: спалить его надо, ребяты, и дело с концом. На том и порешили. Не то, чтоб мужички жестокосердие али злобу проявили, нет. Просто, ну чего ж с ним еще-то делать? Ладно, если б оно просто так по лесам шастало, так нет ведь: порчу наводит. Почитай, с того самого дня, как Диво это у нас завелось, стала в округе погода сухая да жаркая. Дичь ушла неведомо куда охотники лаются пуще собак своих; речка обмелела - рыба в глубокие места подалась - рыбаки без улова остались; урожай на корню повысох - землепашцы всех и вся кроют почем зря. Оттого-то и приняли мужички недобрую

думку Федота. А и то сказать, право: ведь не человек это Диво, и не зверь, да и вовсе не тварь Божия! Правда, бабка-повитуха пыталась урезонить земляков, да только в этот раз ее никто слушать не стал.

Жечь - дело нехитрое: побросали смоляных дровишек, сложили шалашиком, запалили и закинули туда Чудо - вместе с сетями... Жадно занялось. Запрыгал огонек рыжей лисичкой по пеньковым узелкам.

Долго ли, коротко ли, а прогорел костер. Принялись мужички угли палками ворошить. Вот тут-то все и приключилось. Сначала угольки поползли друг к другу, затем пепел стал в кучку собираться. И словно фигурка какая начала вылепливаться. Поняли мужички, чья фигура, печенками почуяли, да только все не верилось. А уж когда и цвет поменялся, и залохматилась на ветру нечесаная шерсть, - вот тогда даже у самых бедовых-отчаянных кровь в жилах заледенела...

Встрепенулось Лесное Диво, брови косматые приподняло, зыркнуло глазищами. А взгляд у него не злой и не звериный вовсе, а... не поймешь, какой: будто жалилось оно кому. А потом повернулось да и ушло к лесу. Никто ему мешать не посмел. Только как скрылось уже, зашевелились, задвигались.

Догада наш пятерню в бороду запустил и говорит, мол, права была бабка не иначе, одиннадцать жизней у чудища. Только на то ему никто ничего не ответил.

Разбередил мужичкам души бесовский взгляд, - уж больно жалостно смотрело Диво, совсем как дитя али старик немощный. Да и вспомнилось тут, кстати, что лето-то знойное повитуха за три года чуяла да предрекала, когда Дива-то и в помине не было.

Покачали мужички головами, покрестили бороды над пепелищем, да и разошлись с миром. Только Кузьма свой топор покрепче перехватил...

* * *

На ходу отряхивая шерсть, он все глубже забирался в чащу. Два месяца, целых два месяца по этим лесам блуждать, а в регенерационной обойме всего пара зарядов.

Это из одиннадцати-то! Быт и культура предков - предмет, безусловно, занимательный, но когда этот быт насаживает тебя на колья, а культура кидает в костер - увольте! Да и Эдик - каков молодец! Удружил, называется. Нечисть-де у них неприкосновенна, до Бога высоко, до царя далеко, вот и молятся домовым да лешим. Хороша молитва, нечего сказать:

Мимикросистема, маскхалат этот, как запрограммировалась на один образ, так и не переключишь. А как было б хорошо: превратиться в сосну да и простоять так все оставшееся время. Если браконьерствующие мужички не срубят, конечно.

А потом в оранжевом вихре через семь веков - на родную базу...

Стоп! Шаги.

Он заозирался в поисках убежища. Инстинкт подтолкнул его к ближайшим кустам.

Теряя самообладание и последние остатки исследовательского пыла, он нырнул в сплетение ветвей.

Из-за деревьев показался Кузьма...

1993