Одержимый
Шрифт:
— Так что же?
— Для начала скажу так: больше он мне импонировал тогда, до новой эры.
— Слишком туманно, конкретнее, — потребовал Никита. — Разве он плохо руководит экспедицией?
— Отлично руководит, — сказал я. — Деловито, без лишних слов, масштабно и, главное, без надрывов. Таким, наверное, и должен быть настоящий начальник экспедиции. Вы только не обижайтесь, Никита, но — откровенно: он перестал мне нравиться.
— Любопытно. — Никита снял и протёр очки. — Сакраментальный детский вопрос: почему?
— А потому, что он имел дерзость не уложиться в мою схему, —
— … а должен был восхищаться тем, как Чернышёв удовлетворяет свою любознательность и идёт на оверкиль, — вставил Никита.
— Во-вторых, — продолжил я, — сбросив Чернышёва, Корсаков на каждом обсуждении его унижает, и довольно откровенно: поминутно интересуется, какие у того имеются соображения, и демонстративно пропускает их мимо ушей. Не заметили?
— Допустим, заметил.
— Равнодушно звучит, Никита. А я не могу хладнокровно смотреть, как остриженного Самсона — прошу прощения за литературщину — топчут ногами! Ладно, дальше. Если в редакции газеты тишина и спокойствие, значит, завтрашний номер будет неинтересно читать. Я ещё не пенсионер, Никита, и тишина мне противопоказана. Обвиняю вашего любимого шефа в том, что мне стало скучно.
— Наконец-то воистину серьёзное обвинение!
— Да, очень серьёзное — мне стало скучно. Корсаков из всех вас, как проказник-мальчишка из булки, выковырял изюминки! Вы все стали пресными, как… манная каша. В-четвёртых, — внимание, Никита! — мне чрезвычайно не нравится, что: а) в салон зачастила Зина, б) вас в это время оттуда изгоняют. Достаточно?
— Ерунда, — пробормотал Никита. — Придираетесь к достойному уважения человеку.
Я заставил себя не взорваться и с жалостью на него посмотрел. Кажется, я слишком многого от него требую.
— Простите, я забыл, что он отец вашей невесты.
— Будущей, — поправил Никита, вновь снимая и протирая очки. — Так сгоняем две-три партии?
— Никита, — спросил я, — почему вы списываетесь на берег? Собрали весь необходимый материал?
— Какое там, полным-полно «белых пятен». Но для кандидатской, пожалуй, достаточно.
— Может, соскучились по Оле?
Что-то в лице Никиты дрогнуло, он секунду поколебался, вытащил бумажник и достал из него фотокарточку. У меня заныло сердце: прелестная девушка, с большими, очень серьёзными глазами, чем-то похожая на юную Инну, какой я встретил её впервые. Да, таких без памяти любят и расстаются с ними трудно. Помню, когда я уехал от Инны в первую длительную командировку, то места не находил, изводил себя ужасными мыслями; потом мы вместе смеялись над ними. Теперь нам обоим не до смеха.
Никита бережно упрятал фотокарточку.
— Ладно, раз шахматы у нас не получаются…
— Погодите, — сказал я, — это нечестно, откровенный разговор наш выходит односторонним. Я должен лучше знать человека, которому собираюсь сдавать койку в собственной квартире, у меня там всё-таки Монах и другие материальные ценности. Почему вы списываетесь?
— Почему, почему… — Никита скривил губы, махнул рукой и пошёл к двери. — А ещё умным человеком себя считает…
— Да погодите вы, чёрт возьми! — Я схватил
Никита промолчал.
— Тогда поставим вопрос по-иному, — озарённый внезапной догадкой, сказал я. — Положите руку на сердце: вы очень любите своего шефа?
Никита резко обернулся.
— Как собака палку, — с силой сказал он. — Ненавижу!
Разорванная схема (Окончание)
Никита вышел и хлопнул дверью.
Я собрал шахматы, сложил разбросанные бумаги и закурил. Качать стало заметно сильнее, к ужину Ванчурин обещал семь-восемь баллов; значит, к полному удовлетворению Васютина, мы вскоре возьмём курс на Вознесенскую. А почему только Васютина? Ко всеобщему удовлетворению! Переночую в гостинице, а утром, даст бог погоду, полечу домой на самолёте. Никто по мне здесь скучать не будет, экспедиция программу завершает, понемногу все разъедутся. К черту это холодное море, качку, узкую и жёсткую, похожую на гроб, койку, постылую, обманувшую мои надежды экспедицию!
На минуту мне стало жаль Никиту, но только на минуту. Не крепостное право, ненавидишь — уходи, а раз не уходишь, значит, как говорит Федя, раб в тебе сидит… А, пусть сами разбираются, мне и своих фурункулов хватает…
Как всегда в таких случаях, я стал перебирать в памяти неудачи, анализировать и очень жалеть свою невезучую личность — сентиментальное состояние, в которое куда легче впасть, чем из него выйти. Смешно, однако, находятся люди, которые и мне завидуют — моей довольно-таки жалкой журналистской известности, холостому состоянию, квартирке и даже ржавой железной банке, хромоногому «Запорожцу». Все-таки нет такого разнесчастного человека, который в глазах ещё больших неудачников не кажется избранником божьим, баловнем судьбы… А чего это я, в самом деле, разнылся? Ноги ходят, голова не бог весть как, но варит, и крыша над ней не дырявая, а под крышей Монах. Обругав себя размазнёй и слюнтяем, я вытащил из рундука чемодан, начал складывать вещи и застыл, поражённый неожиданно охватившим меня ощущением.
Мне совсем не хотелось возвращаться!
Я снова присел и закурил. Да, совсем не хотелось. Как болельщик проигрывающей команды не покидает стадион, так и я должен сидеть здесь до финального свистка. Иначе ответный гол, которого жаждало все моё существо, могут забить без меня. А не забьют — я всё-таки сидел, болел, делал всё, что мог. Не получится цикл — черт с ним, не беда: всё, что я здесь увидел, спрячется в подкорке и когда-нибудь проглянет, как после бурных ливней, размывших овраг, иногда обнажаются зарытые в землю монеты.
Будоражимый этими нестройными мыслями, я сунул чемодан обратно в рундук и только хотел одеться, чтобы выбраться на палубу, как по трансляции послышался голос Лыкова: «Крюкова просят зайти в каюту капитана».
Бывает, что неделями никаких событий не происходит и никому ты не нужен, тоскуешь, места себе не находишь, и, вдруг события прут навалом, и всем до тебя есть дело, и рвут тебя на части, ничего ты не успеваешь и сожалеешь только о том, что в сутках двадцать четыре часа, а не сорок восемь.