Одержимый
Шрифт:
– Я понимаю, Реберн, даже если моя жена думает иначе. Я могу лишь попытаться прочувствовать ваше потрясение и вашу боль. Когда вы будете готовы, просто обратитесь ко мне, и я расскажу вам все, что знаю. Пока же идите к дочери, навестите ее. И помните, что можете побыть с ней столько, сколько хотите. – Роберт потянулся к ручке двери. – Молли, будьте любезны, выйдите, пожалуйста, и можете быть свободны на всю ночь.
Юная горничная выглянула из-за двери и с опаской вышла в коридор, приседая в реверансе. Старательно скрывая изумление, она прошла между ними и поспешила вниз по
– Можете не торопиться, Реберн.
Роберт повернулся и тоже направился вниз по лестнице, ловя жену в свои объятия и прижимая ее к груди:
– Все будет хорошо, любовь моя, девочка будет с ним в полной безопасности. Дай ему шанс, любовь моя, ведь это все, что он хочет.
Отведя взгляд от Роберта и его рыдающей жены, Линдсей открыл дверь. Что он делал? Он ведь ничего не знал о младенцах! Даже никогда не держал на руках маленького ребенка. Но это был его ребенок – его дочь.
Он вошел в комнату, которая буквально купалась в ярком свете масляной лампы из розового стекла, стоявшей на столе в углу детской. Рядом со столом располагалось кресло-качалка, на сиденье которого лежали вязальные спицы, прикрепленные к наполовину законченному розовому детскому одеялу. Около кресла стояла колыбель из розового дерева, по краям которой висели кремовые кружевные занавески. В противоположном углу комнаты у стены находилась кровать.
Линдсей тихо прошел в глубь детской, и его сердце задрожало от волнения и неуверенности. Кого он увидит в этой маленькой плетеной кроватке? Что скажет? Линдсей собрался было повернуться и уйти, но тут из колыбельки донеслось еле слышное хныканье, и он заметил сверток белых кружев, выглядывавший из-под горы одеял. Его сердце учащенно забилось – в безумном, неудержимом ритме. Линдсей сделал еще один шаг вперед и посмотрел вниз, разглядев сквозь слои шелка и кружев пухлые розовые щечки, с любовью укутанные в фамильный лен Броутона.
Линдсей откинул уголок одеяла дрожащими пальцами – и увидел крошечное создание, которое они сотворили вместе с Анаис.
Слезы жалили глаза, и он прижал пальцы к векам, силясь сдержать готовые вырваться наружу потоки. Какая красота! Какое невинное чудо… Слезы все-таки неудержимо хлынули из глаз, стоило Линдсею взглянуть на спящего ребенка. Уже не стесняясь чувств, он не отрываясь смотрел на дитя, ощущая, как по щекам сбегают горькие струи. Линдсею так хотелось держать на руках свою дочь, и сердце разбивалось на миллион маленьких осколков, потому что она его не знала.
Глава 22
– Я могу положить ее вам на руки?
Выпрямившись, Линдсей увидел Маргарет, стоявшую в дверном проеме. Она все еще сжимала квадратик ноттингемского кружева, но выглядела гораздо спокойнее, лишь еле слышная икота выдавала недавнее потрясение. Линдсей попробовал ответить, но вместо четкого слова с губ сорвалось хриплое, придушенное «Пожалуйста».
Маргарет вошла в детскую и, еле слышно ступая по ковру, направилась к колыбели. С поразившей Линдсея естественностью она склонилась над кроваткой и приподняла дочь с льняных пеленок, покрывая розовые щечки малышки легкими поцелуями и бормоча нежные слова, которые так естественно срывались
Маргарет положила дочь на руки Линдсея, и он снова с благоговением взглянул в маленькое личико. Жизнь. Он создал жизнь!
Взгляд Линдсея, все еще затуманенный от слез, бродил по пухленьким щечкам и красному изогнутому ротику, с жадностью подмечая черты дочери и пытаясь навеки запечатлеть их в памяти. Маргарет сняла с головы малышки кружевной чепчик, и Линдсей опустился на кресло, забыв обо всем на свете, кроме ребенка.
Прекрасные темные завитки, которые явно достались девочке от него, покрывали ее маленькую круглую голову. Глубина того, что он сейчас видел, ошеломила Линдсея, и руки начали дрожать, когда полное осознание происходящего постепенно стало доходить до него.
– Позвоните в колокольчик, если я вам потребуюсь. Ее наверняка нужно будет покормить, – сказала Маргарет, ласково проводя пальцами по волосам крошки. Реагируя на прикосновение ее руки, девочка пошевелилась и открыла один глаз, обрамленный длинными, черными как сажа ресницами. А потом она в первый раз взглянула на него – своего отца.
– Как ее зовут? – хриплым шепотом спросил Линдсей.
– Мина, милорд. Так назвала ее Анаис. Мы не стали менять имя.
– Мина… – задумчиво повторил он.
Маргарет вышла, прикрыв дверь так, чтобы полоска света от горевшей в коридоре масляной лампы проникала в детскую. Линдсей смотрел на спящий сверток в его руках и восхищался красотой – нет, даже совершенством своей дочери.
Она завертелась на его руках, и Линдсей увидел крохотный розовый пальчик, высунувшийся на холодный воздух. Он улыбнулся: какие прекрасные маленькие пальчики!
И даже пересчитал их – да, все на месте. Его рука, большая и загорелая, пробежала по шелковистым завиткам. Малышка прижалась щекой к ладони Линдсея, и он почувствовал, как исходившее от ее кожи тепло мгновенно высушило его льняную рубашку.
У девочки были его темные волосы, его ресницы и, как понял Линдсей по мимолетному взгляду дочери, его глаза. Но форма лица, этот совершенный овал, достался ей от матери. У крошки были щеки Анаис. Очаровательный рот Анаис и ее гордый подбородок. Линдсей поцеловал этот подбородок, щекой чувствуя самое нежное из всех трепетаний – дыхание ребенка. Не было ничего более сладостного, чем это ощущение касавшегося щеки дыхания невинного младенца. Не существовало ничего более удивительного, чем осознание того, что этот ребенок сотворен из твоей собственной плоти и крови.
Мина потянулась на его руках, широко зевая и бросая широко распахнутые ручки рядом с головой. Линдсей засмеялся сквозь слезы и, потянувшись к кулачку малютки, поднес его к губам. Целуя дочь со всей своей любовью, он понял, что способен умереть ради этого чувства.
– Я буду поглощен тобой, крошка Мина, точно так же, как твоей матерью.
Дочка снова зевнула, и Линдсей выпустил ее руку, став водить пальцем по нежным голубым венам на ее запястье. Его кровь. Кровь Анаис. Кровь, которая теперь текла в венах Мины.