Чтение онлайн

Лапин осведомился, оставят ли они ему какой-нибудь списочек взятого.

— В протоколе все подробнейше запишем и, конечно, вам дадим, — сказал третий участок солидным тоном.

Он достал из портфеля лист бумаги и принялся писать протокол. Заседатель от скуки перечитывал письма, уже прочитанные приставом. Казаки стояли в коридоре и в передней, монументальные, молчаливые, как будто недоумевающие, и устало вздыхали. Полуденное солнце дышало в раскрытые окна и двери тихо струящимся зноем. Рой мух вился над пегим, мокрым лицом пристава, в глубоком напряжении склоненным над бумагой. Аромат

отхожего места, казалось, облипал лицо, руки, платье…

Составление протокола пошло как-то туго… Пристав, видимо, затруднялся в определении тех пестрых документов, которые он забрал из письменного стола. Нелегко это было сделать. Несколько раз он перечеркнул лист, открыл, достал новый. Номер «Русского инвалида» — это так. Но вот — «Законопроект об утилизировании смертной казни в православном самодержавном государстве полковника Кононова»… длинно, неуклюже, двусмысленно… а иначе как его поименуешь в протоколе? А как обозначить все эти вырезки из газет, — целый ворох?..

Сильно потел и досадливо крякал. Заседатель заскучал.

— Это вы все подробно хотите?! — спросил он.

— А как же?

— Да просто… гамузом!

Но пристав колебался. Наконец, видимо, совсем выбился из сил и остановился.

— Знаете что, Андр[ей] Петр[ович]? Я вам пришлю списочек после. А сейчас — просто голова раскалывается! Да и вам, я думаю, надоело?

Лапин пожал плечами с видом недоумения и фатальной покорности.

— Конечно. Но мне надо все-таки иметь в руках что-нибудь. Вот вы берете книжки «Журнала для всех», «Былое», сборники «Знания» — все такие вещи, которые всюду безвозбранно продаются. И я за них деньги платил. А вы их возьмете из соображений высшей политики — ну как же я заставлю вас возвратить их?

— Даю вам честное слово благородного человека, — с достоинством воскликнул пристав: — список всего вы получите… И книги, которые законные, тоже. Сегодня же вечером. Сверюсь с циркуляром и… ежели не того, так я их назад! Ведь, я полагаю, и инспектор типографий так же поступает?

Он поглядел на доктора наивно вопрошающим взглядом. Лапин в недоумении пожал плечами.

— Так я… вечерком!..

Он поспешно набил портфель конфискованными бумагами и газетными вырезками. Казакам указал на книги, предназначенные для ареста заседателем. Один из огромных бородачей с видом некоторого опасения подошел и большими, рабочими, мозолистыми руками стал складывать их одну на другую. Сложил. Бережно обнял колеблющуюся кипу и тотчас же уронил на пол. Растерялся, потому что пристав сердито крикнул:

— Эх ты! Что же ты, брат? Ведь это… вещь бумажная! Не арба и не косилка… Надо поделикатней!..

Стали собирать опять — уже двое.

— Ну-с!..

Пристав протянул доктору приятельским жестом руку. Доктор поспешно спрятал свои руки назад и, краснея и хмурясь, сказал:

— Извините…

— Хмм…

Пристав посмотрел удивленным взглядом, как(бы) недоумевая, за что сердит доктор, крякнул и пошел, забыв свой портфель. Заседатель галантно раскланялся издали и направился вслед за ним, сопровождаемый казаками.

Остался портфель с арестованными бумагами, запах отхожего места и рой мух. Да на душе что-то скверное, нагвазданное…

— Пришли,

напакостили и ушли, — сказал вслух доктор. — Как все это нелепо и первобытно-просто!..

Лапин не дождался копии с протокола или какого-нибудь списка книг. Вместо этого через месяц пристав прислал извещение, что «на основании такой-то графы Положения о государственной охране земскому врачу Лапину, как замеченному в политической неблагонадежности, воспретить жительство в пределах областей, объявленных на положении усиленной охраны и на военном положении».

И когда он в поисках работы ходил по большому, неласковому городу, видел кругом себя вместо тихих улиц родной станицы ущелья, сдавленные многоэтажными каменными громадами, засыпанные непрерывным треском и шумом движения, залитые пестрым потоком чужих, незнакомых, равнодушных людей; острое чувство тоски переносило его воображение из-под серого, запыленного ползучею, желтою копотью неба туда, в далекий родной край, издалека казавшийся необычайно прекрасным и милым. Вставало перед глазами близкое прошлое — родной народ, полный тайных загадок, то охваченный воодушевлением и единым возвышенным чувством благородности природы, то придавленный буднями тяжкой, скучной жизни, безнадежный и разоренный.

Но чаще вспоминались веселые восходы из-за верб, закутанных в голубую вуаль кизячного дымка, безмолвные, золотисто-багряные закаты с алыми стенами станичной церковки и задумавшимися галками на крестах. По ночам снилось: стучат в спину детские ручки, кричит звонкий голосок: «Папа!» — и слышится в соседней комнате проворный топот маленьких босых ножек… Проснулся; — никого.

За окном непрерывный льется треск и грохот. В серой мгле с тоской гудят охрипшие гудки…

[4]