Обреченные
Шрифт:
Сунул мне какой-то сверток в ладонь и в ту же секунду дернулся с хрипом. Кто-то бросил ему в лицо камень.
– Саанан вас раздери, твари! Всем кишки выпущу. Только шаг сделайте.
– А вы?! – застонала я.
Обернулся ко мне злой, окровавленный, и я лицо Галя вспомнила, когда баорды на нас наступали. Тот же взгляд. Та же свирепая решимость в глазах.
– А я слово вашей матери дал, что охранять вас буду до последнего вздоха. Бегите, моя деса. Да пребудет с вами Иллин! Молитесь за наши души.
Они расчищали мне дорогу к отступлению. Двигаясь в сторону домов, разрубая на части каждого, кто попадался
Я слышала, как воет толпа, слышала крики Орана и, стиснув зубы, бежала между домами к мельнице, запрещая думать о том, как сильно стреляет в висках и как все расплывается перед глазами уже в который раз за эти дни.
Мне казалось, что за мной гонятся, и я останавливалась, тяжело дыша. Пусть догонят и сдохнут, как паршивые псы. Но нет…мне всего лишь казалось, или удалось уйти от погони. Позади меня никого не было и впереди тоже. Пустынная улица, заколоченные окна. Вспомнила, что на севере разбушевалась чума несколько десятилетий назад. Видимо, это мертвая часть города, о которой говорил Оран. Сюда никто не сунется из боязни заразиться. Теперь я видела полуразвалившуюся мельницу и шла к ней из последних сил. Несколько раз останавливаясь, чтобы опорожнить и так пустой желудок. Всё же это не усталость. Наверное, я и правда подхватила какую-то болезнь. Меня это не испугало. Стало всё равно. Пускай. Возможно, так даже лучше. Сдохнуть где-нибудь подальше от всех. Чтобы не слышать проклятия со всех сторон, чтобы не сдаться на милость астреля.
«Вечно привязана к нему будешь. Добровольно! И не будет вам покоя обоим ни на небе, ни на земле… и вместе не быть никогда. Выть от боли станешь проклятая и никем непрощенная! Даже им…Иллин отвернется от тебя, и гнев его будет страшен. Он покарает тебя. Согласна отречься, ниада?»
Голос Сивар раздавался в голове гадким шипением…Дернув на себя полусгнившую дверь, я забилась между мешками с мукой и зарыдала. Наверное, в эту минуту я оплакивала не себя. Нет. Себя мне не было жаль. Да и что значит жалость к себе для женщины, которая провела столько лет на войне и в седле. Я вдруг поняла, что всё было напрасно. Вся моя жизнь, мои стремления, мой фанатизм были пустыми и никому ненужными. Нет никакой правды в войне, нет никакой конечной цели, нет великой идеи, в которой убеждал меня отец.
Всё до боли банально и прозаично. Те, кто сильнее, просто отбирали всё у более слабых, жили и жрали за их счет, пользовали их женщин, продавали их детей. Не было никакой борьбы за справедливость. Я проливала кровь за этих зверей, которые сейчас драли на части своих же солдат во имя Иллина…и с его же именем мы убивали ради них валласаров, гандов, островитян.
Разжала пальцы и посмотрела на небольшой камень, который дал мне Оран – обычный гранит, испещрённый трещинами и покрашенный в синий цвет. Местами краска облезла и потерлась. Кажется, Данай не расставался с ним до этого момента. Преданный воин…которого забили камнями те, ради кого он столько лет рисковал своей жизнью. Дверь мельницы заскрипела, и я схватилась за кинжал, а когда
– Живая…живая, - шептала я и гладила ее по голове, прижимая к себе и снова чувствуя эту предательскую слабость во всем теле.
– Живая. Я сбежала почти сразу. Меня не заметили. А потом шла за вами, пока не потеряла из вида.
– Они…
– Мертвы, моя деса. Их облили дамасом и сожгли…Мне жаль. Мне так жаль.
Мы долго смотрели друг другу в глаза, и я почему-то вспомнила слова Рейна, сказанные Фао дес Ангро.
«Спасение иногда приходит в виде чудовищных деяний, а наказание зачастую маскируется за протянутой рукой помощи».
Я считала дес Орана своим врагом и конвоиром…а он спас мне жизнь. А кто теперь спасет жизнь тем воинам, что остались у ущелья и тоже из-за меня?
– Оран сказал, что в деревне под Жадаром живет его кормилица Герта. Сказал, что она нас спрячет.
– Нужно переждать, пока в городе всё утихнет. Сейчас опасно куда-то идти. Останетесь здесь. Я постараюсь раздобыть еды и воды.
– Как? У нас нет золота…у нас ничего нет.
– У вас нет, а у Моран есть.
Она сунула руку за пазуху и потрясла мешочком с монетами, заставив меня улыбнуться сквозь слезы.
– Я, кажется, отучила тебя от воровства.
– Это не воровство, а способ выживания. Этому вы меня тоже учили.
С мельницы мы с ней перебрались в один из домов. Моран сказала, что со времен эпидемии прошло достаточно времени, зараза уже выветрилась, да ещё и на таком морозе, когда всё живое в лёд превращается. Хворь Черная жару и засуху любит. Мне было всё равно. Последнее, о чем я думала – так это о чуме, которая пронеслась по нашим землям почти тридцать лет назад, ещё до моего появления на свет. Я до безумия устала и, как только легла на узкую кровать в одной запылившихся и покрытых паутиной комнат, тут же уснула.
***
Моран вернулась к вечеру. Я всегда удивлялась ее способности адаптироваться в любых условиях. Она, как хамелеон, мгновенно подстраивалась под ситуацию. Не знаю, что бы я делала без неё. Без этой невероятной преданности, без самоотверженности и готовности умереть за меня в любую секунду.
Она принесла толстую меховую накидку и мешок с провизией. Рассказывала о том, что в городе всё утихомирилось, как дозор приехал. Зачинщиков беспорядков вздернули на площади. Возможно, дозорные меня ищут, но не в городе, а скорей всего, за его пределами. Если пару дней переждать, то можно спокойно через город пройти. Она мне краски для волос раздобыла у местной знахарки. С утра купит на рынке чан и вещи чистые, поможет мне вымыться и переодеться.
Когда она развернула свертки с едой, я тут же уловила запах мяса, и меня свернуло пополам в жестоких спазмах, от которых потемнело перед глазами. Моран бросилась ко мне, поддерживая, пока закончится приступ, потом воды дала попить и в кресло усадила, предварительно стряхнув с него пыль рукой. Я закрыла глаза, пытаясь отдышаться и справиться с головокружением. Меня трясло от холода и недомогания. Хотелось есть, и в тот же момент я боялась, что меня опять будет мутить.
– Грязь тут невыносимая. Нам бы пару дней перетерпеть и уйдём отсюда. Негоже велиарии в таких условиях жить.