Образ врага
Шрифт:
В последние пять лет ни одно крупное событие в политической и экономической жизни страны не происходило без тайного участия Геннадия Ильича. Где кончались мифы и начиналась правда, не знал никто. Он умел очевидные грубые факты окутывать нежной дымкой тайны, а зыбким слухам придавать железную достоверность фактов.
Слетал с поста крупный правительственный чиновник — политические обозреватели многозначительным шепотом произносили заветное имя Геннадия Ильича. Выходила из игры какая-нибудь финансовая махина, сгорала банковская структура — дошлые газетчики отыскивали десятки причин, по которым ее деятельность не устраивала господина Подосинского.
В
Подосинский отлично разбирался в психологии восприятия. Средний человек слышит примерно семьдесят процентов чужой речи, понимает шестьдесят, а в памяти остается в лучшем случае процентов двадцать, причем значительно крепче усваивается информация косвенная, пойманная как бы случайно. Человек охотней верит зыбким слухам, чем прямой и чистой правде официальных сообщений.
Простодушную уверенность российского обывателя в том, что настоящая правда прячется где-то между строк, Подосинский использовал с поразительной ловкостью. Именно в намеках и оговорках мелькала та информация, которую требовалось вдолбить в твердолобое общественное сознание.
В течение последних двух недель Подосинский только и делал, что давал интервью. Каждая вспышка его публичной активности была чревата глобальными переменами в стране. Никто пока не знал, что именно должно произойти, но все догадывались: что-то произойдет. То ли рухнет российский рубль, который вроде бы уже стабилизировался, то ли слетит в отставку какой-нибудь огромный чиновник вместе со своим кабинетом.
Отставной полковник Харитонов начал с самой безопасной и занудной части работы — с просмотра прессы и видеокассет с записями телеинтервью за последний месяц. Он фиксировал, занося в маленький отрывной блокнотик в виде странных аббревиатур, кружков, квадратиков, стрелок и зигзагов, всякие намеки и оговорки, оброненные господином Подосинским лично, а также политическими обозревателями, про которых было достоверно известно, что они работают на Геннадия Ильича.
За несколько часов тихого напряженного труда полковник аккуратно собрал целевую дезинформацию, которую закидывал Подосинский, и, проанализировав ее, пришел к интересному и весьма смелому выводу: если Геннадий Ильич говорит о крепком мире на Ближнем Востоке и о том, что грядут глобальные перемены на нефтяном рынке, значит, он намерен предпринять некую акцию, противоречащую интересам мирного урегулирования.
Проще говоря, очень скоро он подбросит хорошую охапку хвороста в затухающий огонь арабо-израильского конфликта. Как только из-за падения цен на нефть понизятся цены на акции нефтяных компаний, Подосинский быстро скупит их по дешевке. А потом по мановению его невидимой волшебной палочки конфликт неожиданно вспыхнет с новой силой, соответственно подскочат цены. Он тут же продаст акции задорого и заработает на этом… Господи, кто бы назвал точную цифру?
Геннадий Ильич был мастером подобных трюков. В общем, ничего мудреного в этом нет. Купить задешево,
Полковник тихонько присвистнул от собственной смелой догадки и в первый момент отказался самому себе поверить.
Глава 8
Восточный Берлин, апрель 1978 года
Карл, Отто и все остальные за широким столом были навеселе. Пива успели выпить слишком много и крепкого шнапса добавили. Отмечали день рождения Гитлера, громко смеялись, поминая старика Адольфа.
— А все-таки он был слабак, — Карл аккуратно поставил пивную кружку на картонный кружок, — у него сдали нервы. Он слишком увлекался всякой сопливой мистикой. Крушение сгнивших веков, сумерки богов, ритмы солнцестояния… Надо было теплее одевать солдат, отправляя войска в Россию. А он распорядился выдать только шарфы и перчатки. В декабре сорок первого морозы в России были ниже сорока градусов. В автоматах застывала смазка, разлагался синтетический бензин на составные несгораемые части. Замерзали паровозы. Солдаты умирали от холода. В ставку прилетел генерал Гудериан, умолял дать приказ об отступлении. Адольф послушался, но выводов не сделал. Заявил, что мороз — это его дело, стал колдовать, как африканский шаман.
— Карл, а почему все-таки отступили в сорок пером? Разве надо было отступать? — спросил вполне трезвый Рикки, малыш Рикки, сокурсник Карла, единственный, с кем можно было поспорить почти на равных. — Польшу победили за восемнадцать дней, Францию за месяц. Мы дошли до Москвы. Зачем же было
Отступать?
— Затем, Рикки, что Россия — не Польша и не Франция. Адольф погубил армию Гудериана, Рейнгарда и Гопнера. Он орал, что мороз — это его дело. Он был неисправимым, романтиком, это его и погубило в конечном счете.
— Если бы не мистика и романтика, за ним не пошло бы столько немцев, возразил Рикки, — все было так красиво: факельные шествия, парады, идеальные шеренги, блестящие сапоги… Это была магия единства нации.
— Правильно, — кивнул Карл, — но пропаганда — это одно, а театр военных действий — совсем другое. Тактику и стратегию нельзя основывать на магии. Войну нельзя выиграть с помощью шаманских заклинаний и лысых тибетских клоунов. Войне нужны профессионалы. А он тупо уничтожал профессионалов вермахта накануне войны. Как, кстати, и его приятель Сталин, который тоже расстреливал умных красных полководцев. Наш старик Адольф боялся, что кто-то окажется умней его самого, и верил лишь бреду шаманских заклинаний.
— Но были не только шаманские заклинания. Была сильная армия, — не унимался Рикки. — Ты говоришь, он уничтожал профессионалов? Нет, он избавлялся от стариков, от слабаков, зараженных гнилой христианской моралью. Им на смену пришли новые, крепкие парни. У нас были танковые дивизии, железная дисциплина, нас вел вперед дух древних викингов. А магия давала веру в победу.
— Нужна была победа, а не только вера в нее.
— Но мы побеждали! Мы завоевали полмира! — тоненько выкрикнул Рикки и залпом выпил рюмку шнапса. — Мы создали великий «Черный орден», элитные войска СС, прообраз нового человека, настоящего, чистопородного, без примесей, и если бы… — Рикки поперхнулся и растерянно уставился на Карла, который заливался хохотом, прямо за живот держался, так ему было весело.