Обойденные
Шрифт:
– Ах, простите, пожалуйста!
– серьезно извинялась княгиня.- Мне, когда говорят о России и тут же о разводах - всегда представляется, плацпарад, трубы и мой брат, Кесарь Степаныч, с крашеными усами. Да и на что нам другие разводы? Совсем не нужно
– Совершенно лишнее,- поддерживал князь.- У нас есть новые люди, которые будут без всего обходиться.
– Это нигилисты?
– воскликнула m-lle Вера.- Ах, расскажите, князь, пожалуйста, что вы знаете об этих забавных людях?
Князь не имел о нигилистах чудовищных понятий, ходивших
– Ну, а позвольте, князь... Как же они того, что, бишь, я хотела это спросить?..
Стугин останавливался.
– Да, вспомнила. Как они этак...
– Живут?
– Нет, не живут, а, например, если с ними встретишься, как они... в каком роде?
Князь не совсем понял вопрос; но его мать спокойно посмотрела через свои очки и подсказала:
– Я думаю, должно быть что-нибудь в роде Ягу, которые у Свифта.
– Что это за Ягу, княгиня?
– Ну, будто не помните, что Гулливер видел? На которых лошади-то ездили? Ну, люди такие, или нелюди такие лохматые, грязные?
– Ну, что это?
– воскликнула Серафима Григорьевна.
– Неужто, князь, они, в самом деле, в этом роде?
– Немножко,- отвечал, смеясь, Стугин.
– Полагаю, трудно довольно отличить коня от всадника,- поддержала сына княгиня.
– Ну, что это! Это уж даже неприятно!
– опять восклицала Онучина, воображая, вероятно, как косматые петербургские Ягу лазят по деревьям в Летнем саду, или на елагинском пуанте и швыряют сверху всякими нечистотами.-И женщины такие же бывают?
– спросила она через секунду.
– Два пола в каждом роде должны быть необходимо - иначе род погибнет.
– Это ужасно! А, впрочем, ведь я как-то читала, что гориллы в Африке, или шампаньэ, тоже будто уносят к себе женщин?
Серафима Григорьевна вся содрогнулась.
Князь Сергей очень распространился насчет отношений нигилисток к нигилистам и, владея хорошо языком, рассказал несколько очень забавных анекдотов.
– Дуры!
– произнесла, по окончании рассказа, Серафима Григорьевна.
– И пожить-то как следует не умеют!
– смотря через очки, добавила княгиня.
– Но это все презабавно,- заметила Вера Сергеевна и вышла с молодым князем на террасу.
– Довоспиталась сторонушка! Дозрела! Скотный двор настоящий делается! презрительно уронила Стугина.
Серафима Григорьевна понюхала с особенным удовольствием табачку и, улыбнувшись, спросила:
– Вы, Елена Степановна, помните Вастилу?
– Княжну Палагею Никитишну?
– спросила, немножко надвинув
– Да.
– Ну, кто ж ее не помнит.
– Но, впрочем, та ведь... то все-таки совсем в другом роде?
– Ну, еще бы! Старушки обе задумались.
– Или княгиню Марфу Викторовну в ту пору, как она со своим мужем рассталась?
– спросила Серафима Григорьевна опять через минуту.
– Уж именно!
– отвечала, покачав головой, Стугина?
– Бес в нее вселился. Очень уж проказила!
– Проказила, княгиня; но как хороша-то была!
Серафима Григорьевна с умилением смотрела на стену, вообразив перед собою воспоминаемую княгиню Марфу Викторовну.
Теперь, в свою очередь, Стугина понюхала табачку и, как бы нехотя, спросила:
– Да, была хороша, точно... да с кем, бишь, она из России-то пропала?
– Из России? Из России она уехала с этим... как его?.. ну, да все равно - с французским актером, а потом была наездницей в цирке, в Лондоне; а после князя Петра, уж за границей, уж самой сорок лет была, с молоденькой и с прехорошенькой женой развела... Такая греховодница!
– А потом-то! Потом-то!
– опять воскликнула, оживляясь, Серафима Григорьевна.
– Да, с галерником, я слышала, в Алжир бежала.
– Страшный был такой!
– Помню я его - араб, весь оливковый, нос, глаза... весь страсть неистовая! Точно, что чудо как был интересен. Она и с арабами, ведь, кажется, кочевала. Кажется, так? Ее там встретил один мой знакомый путешественник - давно это, уж лет двадцать. У какого-то шейха, говорят, была любовницею, что ли.
– Да, да, да; и им-то, и этим шейхом-то даже как ребенком управляла! подсказывала, все более оживляясь и двигаясь на кресле, Серафима Григорьевна.
– Или княжна Агриппина Лукинишна!
– произнесла она через минуту, смотря пристально в глаза Стугиной.
– Княжна Содомская, как называл ее дядя Леон,- проронила в видах пояснения Стугина.- Не люблю ее.
– За что, княгиня?
– Так, уж чересчур как-то она... специалистка была великая.
– Ну, не говорите этого, душечка княгиня; в Сибири она себя вела, может быть, как никто.
– Что же это именно? Что за мужем в ссылку-то пошла? Очень великое дело.
– Нет-с, мало что пошла, а как жила? Что вынесла?
– Я думаю, ничуть не больше других.
– Сама белье ему стирала, сама щи варила, в юрте какой-то жила...
– Ну, и что ж тут такого? Что ж тут такого удивительного?
– Да вон кузен Gregoire - вы знаете, ведь его после амнистии тоже возвратили.
– Слышала.
– Говорит, что все они - эти несчастные декабристы, которые были вместе, иначе ее и не звали, как матерью; идем, говорит, бывало, на работу из казармы - зимою, в поле темно еще, а она сидит на снежку с корзиной и лепешки нам раздает - всякому по лепешке. А мы, бывало: мама, мама, мама, наша родная, кричим и лезем хоть на лету ручку ее поцеловать.