Обнаров
Шрифт:
– Здоров.
– А где вдохновение?
Обнаров тяжело вздохнул, расправил плечи, взъерошил волосы.
– Извините. Давайте еще раз.
– Следователь, реплика пошла! – крикнул Серебряков.
– Поймите, Николай Алексеевич, я помочь вам хочу. У суда может сложиться впечатление о вас, как об очень жестоком человеке, – старался Сергей Беспалов. – У суда может сложиться впечатление, что вы оправдываете убийство. Всегда есть выбор.
– Я не мог поступить иначе. Слишком много… – Обнаров запнулся. – Да. Вы правы.
Он решительно поднялся, подхватил куртку и пошел за кулисы. Серебряков растерянно обернулся к Беспалову. Тот удивленно развел руками.
– Черт знает что! Через месяц премьера! Костя, ты куда?! – крикнул вдогонку Серебряков.– Делать выбор!
Обнаров позвонил домой, ему никто не ответил. Он приехал домой и нашел квартиру пустой. Он тут же помчался в училище, но занятия уже закончились и даже самые добросовестные студенты разошлись по домам. Он поехал к ней. Он добросовестно звонил в дверь, но ему никто не открыл.
Он купил цветы, выбрал дорогие белые розы, самые лучшие. Он спешил с букетом назад, к машине, вспоминая ее искреннюю радость, ее лучистый счастливый взгляд и то, как бережно, точно ребенка, она прижимала цветы к груди. Он даже улыбнулся этим своим мыслям. Он очнулся от наваждения только тогда, когда увидел абсолютно пустую машину.
Крупные капли холодного осеннего дождя монотонно барабанили по стеклам. В тишине каждый порыв ветра выбивал на лобовом стекле барабанную дробь. Обнаров любил дождь. Дождь его успокаивал, заставлял чувствовать себя уютно, будь то в машине или дома, или в вагончике на съемочной площадке. Но сейчас то, как дождь барабанил в стекла, по капоту, по крыше, раздражало. Он сомкнул руки на рулевом колесе, склонил к ним голову, замер.
– Какой же я идиот! Непостижимо… – с болью в голосе прошептал он.
«Она доверилась мне, потянулась ко мне. А я? – думал Обнаров. – Забежал мимоходом, обидел, наорал, унизил. И это вместо того, чтобы сказать ей, что она мне нужна, что я чертовски соскучился, что люблю ее, милую, нежную, родную. В конце концов, нужно было узнать, как она чувствует себя. Первая ночь для женщины не проходит бесследно…»
– …! – вслух выругался он.
«Пусть все к чертям летит! Пусть все роли забирают! Столярничать буду. Только бы рядом с нею!»
Он откинулся на спинку сиденья, упрямо поджал губы.– Дерзай, Преображенский, старый моралист! Бог в помощь!
Заливистая трель дверного звонка не умолкала.
– Вот люди! – сетовал сосед, направляясь к входной двери. – Три жильца, а дверь всегда Семен открывай.
Обутый в безразмерные клеенчатые шлепанцы на босу ногу, в широких семейных трусах и неизменной грязно-синей майке, он застыл у двери, прислушался, потом воровато спросил:
– Кто там?
– Добрый вечер. Простите за поздний визит, но мне нужна
Мужской голос был подчеркнуто вежливым. Сосед почесал большой мясистый нос, потом поскреб щетину и, решив открыть щелочку, щелкнул замком.
– Добрый вечер, – незнакомец был сама любезность. – Таисия Андреевна дома?
Сосед окинул оценивающим взглядом позднего визитера. Мужчина был одет просто, но дорого. В его взгляде, во всем его облике чувствовалась некая власть, от чего Семену Андреевичу стало вдруг совестно и за свою наготу, и за нестиранную майку.
– Дома, – буркнул он и, переходя на тот же любезный тон, уточнил: – С кем имею честь?
– Константин, – представился незнакомец.
– А я Семен Андреевич. Сосед.
– Семен Андреевич, я могу войти?
Сосед снял удерживавшую дверь цепочку.
– Войти можете, но это бесполезно. Спит она. Тихо у нее, – сосед участливо махнул пухленькой рукой, точно по секрету продолжил: – Плакала сегодня. Тихонько-тихонько так. Деликатно. Но у нас же слышимость, сами понимаете. А сейчас спит. А вы что помрачнели?
– Это из-за меня она плакала. Я ее обидел. Должен попросить прощения. Затем и приехал.
– Нашу Тасеньку даже я не обижаю. Однажды, правда, за зад ущипнул. Так… Не со зла. Она девушка хорошая. Знаете, как меня успокаивала, когда с Катериной моей у нас разлад вышел! Ой-ёй! Держитесь, говорит, Семен Андреевич, любит она вас, и дороже вас у нее никого нету. Вот! Ну, чего встал-то, проходи, раз такое дело. Вторая дверь.
Переминаясь с ноги на ногу, сосед наблюдал, как неожиданный гость внимательным взглядом скользил по убогой прихожей, как шел к указанной им двери комнаты Таисии Ковалевой.
– Здесь? – гость указал на дверь.
– Да, – кивнул сосед, подтянул то и дело сползавшие с круглого живота трусы и деликатно добавил: – Я на кухне буду. Если что…
Осторожный стук в дверь. В ответ тишина, точно в комнате и нет никого. Обнаров немного нажал на дверь, она легко поддалась, распахнулась. Он вошел в комнату, испытывая смешанное чувство. Он был счастлив оттого, что все же нашел ее, и винил себя за бесцеремонность, за вторжение в ее личное пространство. Так или иначе, заключив сам с собою сделку, разбор своей вины он оставил на потом.
Тая спала. Она лежала на боку, сжавшись в комочек, до подбородка укрывшись одеялом. Кровать была узкой, продавленной, ржавой, вроде армейской. Выглядывавшее из конверта новенького белоснежного пододеяльника одеяло было старым, с торчащими то здесь, то там клоками грязно-желтой ваты. Убогое убранство постели так не сочеталось с ее иконописным лицом и всем ее обликом хрупкой, изысканной красавицы.
Он осторожно опустился на колени рядом. Припухшие веки, темные тени у глаз, скорбная морщинка у рта, неровное, беспокойное дыхание. Сердце сжалось от боли.