Обнаров
Шрифт:
– Если бы ты любила нас с Егором, ты бы боролась! Сколько надо! Сколько Богом отпущено! Есть разные методики лечения. Не помогла одна, надо пробовать другую. Надо пытаться, Тая! Ты еще не знаешь выводов врачей. Возможно, некоторое ухудшение твоего состояния – норма. Вместо того чтобы поддержать близких тебе людей, которым, поверь, тоже не сладко, ты тут же ставишь на них и на себе крест и единственный выход, который приходит тебе в голову – смерть!
– Я просто устала. Я не хочу! Я не выдержу эту пытку второй раз! – сквозь слезы выкрикнула она.
–
– Я не могу! У меня нет сил!
– А я могу. Я – могу!!! Я могу работать, как вол, могу мотаться к тебе в Израиль, могу опять работать и опять лететь в Израиль. Между всем этим могу добывать бабло на твое лечение, могу нянчить сына, могу утешать больную мать, могу сниматься в комедийном кино, могу улыбаться, ломать шута на сцене, петь, танцевать. Наконец, могу улыбаться и балагурить с тобой, хотя сердце на куски от боли рвется! Я могу!!! Почему ты не можешь?! Я знаю, что все ради тебя, ради сына. Я знаю, что ради вас я смогу все выдержать! Почему ты не можешь? Любовь, Тая, это не слова: «Я тебя люблю». Если любить так, как любишь нас с сыном ты… Лучше пожалей. Не надо нам душу до весны рвать. Лучше сейчас, сразу. Вот дверь. Метров сто через поле. Дальше стая голодных волков быстро и качественно сделает то, что ты хочешь. Даже весны ждать не надо. И никаких врачей!
Обнаров подтащил жену к двери. Ударом ноги распахнул дверь.
– Убирайся! Я похороню тебя рядом с бабушкой. Твои желания я привык уважать!
Он отпустил ее. Тая застыла в дверном проеме и какое-то время стояла абсолютно неподвижно. Потом дрожащей рукой она ухватилась за дверной косяк и стала медленно оседать. Наконец, она села на порог и заплакала.Он не подошел. Он стоял чуть поодаль, за ее спиной, и глазами, полными боли и сострадания смотрел на жену. Ему оставалось только надеяться, что она примет правильное решение.
– Это что такое, вашу мать? Что это такое, я вас спрашиваю?! – председатель взволнованно ходил вокруг стоявшей у пилорамы «девятки». – Почему здесь машина? Где этот хрен?
Рабочие безразлично пожимали плечами.
– Мы-то откуда знаем? С утра так и не приходил.
Председатель подскочил к Рябцеву, потряс кулаком перед его носом.
– Раньше вы мне не могли сказать?! Я ж у вас пять раз на дню был.
– Так вы что, Василий Кузьмич, сами машину не видели?
– У меня в голове только машины смотреть! У меня налоговая с проверкой, прокуратура ищет лесонарушения, пожарников жду… Еще эти волки! Волки! Стыдобина какая! Полдеревни охотников, а волки прямо обнаглели! Сегодня в Мишкине на доярку напали, всей фермой еле отбили. В больницу отвезли в тяжелом состоянии. На Калыжихе народ с работы, из овчарни, выйти не мог. Овчарню стаей прямо так и обложили. Хорошо, сторож с ружьем на работу пришел. Волки лютуют, а
– Василий Кузьмич, что мы, следим, кто куда пошел, кто когда вернулся?! – опять попытался оправдаться Рябцев.
– Нам тогда и работать будет некогда, – поддержал Красавин.
– Вы мне за этого пожарника ответите. Врет он, что не пожарник. Я совсем недавно его морду видел. А нигде, кроме как у пожарников, я не был.
– С вашей зрительной памятью, Василий Кузьмич…
– Хорошо хоть жену узнаете.
– Он на артиста одного похож. Только тот помордастее.
– Точно! – подтвердил Красавин. – Я позавчера комедию смотрел. Там еще…
– Вот только артистов мне здесь и не хватало! Хватит зубы сушить. Стемнело. Людей искать надо. Дело-то серьезное.
– Если серьезное, в МЧС звонить надо, – сказал Красавин.– «МЧС…» – передразнил председатель. – В своем колхозе я сам себе МЧС! Садитесь оба на моего «козла», дуйте на центральную усадьбу. Поднимайте Андрюху Лаптева, Валеру Сотова и Женю Рассказова, пусть берут ружья, садятся на снегоходы и едут сюда. Я их здесь ждать буду. Потом ты, Рябцев, на «козле» вернешься сюда. Может, понадобится на обратном пути «девятку» дернуть. Так! – председатель посмотрел на часы. – Чего стоим? На все про все вам полчаса.
Точно в благодарность за то, что люди о ней все же вспомнили, что опять нужна, печь щедро дарила тепло.
Обнаров сидел на печи, прислонившись спиной к печной трубе. Глиняные самодельные кирпичи прогревались равномерно и медленно, поэтому тепло было еще ненавязчивым и приятным. Тая сидела на некотором расстоянии от мужа. Оба молчали. Было абсолютно темно.
С наступлением темноты в чужом брошенном доме стало жутковато, ожили незнакомые звуки, неожиданные, пугающие. Прогреваясь, давно не топленная печь то и дело «стреляла» лопающимися кирпичами. Дом от нежданного тепла поскрипывал. От этого казалось, что кто-то крадется по чердаку.
Вот балка над их головами жалобно скрипнула, непонятный шорох побежал по углам и замер где-то внизу, под лавкой. Тая инстинктивно протянула руку к мужу. Он точно этого ждал. Он привлек ее к себе, обнял, поцеловал в макушку.
– Мне страшно, – прошептала она.
– Просто ночь. Поспи.
– Я так устала… Я не осилю обратной дороги. Ноги страшно болят и спина.
Обнаров молчал.
Обеими руками она взяла его руку, прижала к груди и затихла. Обнаров внимательно слушал ее дыхание, в темноте он тщетно пытался уловить, уснула жена или просто лежит очень тихо. Так прошло около часа.
Вдруг неподалеку раздались выстрелы, донесся жалобный, похожий на собачий, визг, потом слабый шум мотора.
– Что это, Костя?
– Не знаю. Может быть, охотники.
– Тогда… Что ж мы сидим?
– Мы не знаем, куда идти. Пойдем к охотникам, попадем к волкам. Ночь. Темень.
– Тихо!
– Что?
– Мотоцикл. Слышишь?
– Скорее снегоход. Ну-ка, погоди, – Обнаров ловко соскочил с печи и пошел к забаррикадированному окну.