Обнаров
Шрифт:
Одетый, загримированный Обнаров сидел, облокотившись о гримерный столик и курил, глядя отсутствующим взглядом на свое отражение в зеркале. Он никогда не понимал, как можно «настраиваться» на спектакль, как можно было «сосредоточиваться» перед спектаклем. Перед спектаклем он всегда ощущал тупую пустоту, точно существовал в вакууме и внутри него тоже был вакуум, куда не проникали ни мысли, ни чувства, ни эмоции. Даже когда шел по длинному узкому коридору к сцене, он никогда не думал о спектакле и очень удивился бы, если бы кто-то подошел к нему и сказал, что через минуту-другую он окажется на сцене.
– Привет, Костик!
Дина Друбич по-свойски чмокнула Обнарова в щеку, обняла за шею и, прижавшись щекой к его щеке, посмотрела на их отражения в зеркале.
– Привет, красавица.
Обнаров втянул носом, раз, потом другой.
– Ап! – Дина, точно фокусник, поставила на столик перед Обнаровым начатую бутылку коньяка и два бокала. – Выпьем. Отметим!
– Да я смотрю, ты уже наотмечалась. Ничего, что тебе спектакль играть?
Она наморщила нос, тряхнула каштановыми кудрями.
– Плевать!
Партнерша присела на краешек гримерного столика перед Обнаровым и с деланной веселостью разлила коньяк по бокалам.
– Уже в образе, как я погляжу? – подозрительно спросил Обнаров.
– Ага, – кивнула та и ладошкой вытерла побежавшую по левой щеке слезинку.
– Что, позволь спросить, отмечать будем?
– Отмечать будем мой последний выход в «Берлинской стене». Все, Костя. Поиграли и хватит.
– Дина, я ничего не понимаю. Да поставь ты рюмку!
Дина сдержанно всхлипнула, прикрыла глаза ладошкой.
– Я ухожу из спектакля. Что тебе не понятно?!
– Все не понятно. Ты уходишь из спектакля. Почему?
Она коснулась ладонями его лица, притянула к себе, лбом уперлась в его лоб.
– Теперь с тобой будет Кира Войтенко играть. У нее и спросишь.
– Дина, это шутка?
– Да какая шутка, Костя?! Она уже репетирует! Меня сегодня утром Севастьянов вызывал! – сквозь слезы выкрикнула Друбич. – Понимаешь, я по коридору иду, слышу свой текст. Смотрю, а на сцене эта б…дь! Сейчас в первом ряду сидит, гадина. Посмотреть на мою лебединую песню пришла.
– Все. Все! Прекрати. Сейчас глаза «поплывут». Держи салфетку.
Он налил стакан воды, подал Друбич, глянул на часы.
– Севастьянов никогда раньше восьми не уходит.
Друбич схватила его за руку.
– Не ходи! Ты наживешь себе неприятности. Не ходи! Прошу тебя, Костя. Тебе и без меня несладко. Симонец на тебя очень злой за твои «отмены». Не надо.Он жестко убрал ее руку и, взяв со столика бутылку, вышел.
– «Сердце красавиц склонно к измене…» – тихонько, себе под нос, напевал Севастьянов, с довольной улыбкой изучая только что полученную смету на ремонт театра. – «…и к перемене, как ветер в мае…» Так-так-так-так-так… Очень хорошо. Просто прелестно. Так-так-так…
Директор театра, он же его художественный руководитель заслуженный артист СССР Олег Ефимович Севастьянов был в приподнятом настроении, потому что наконец сбылась его давняя мечта и прекратилась наконец его давняя «головная боль»: на капитальный ремонт театра появились деньги.
– Разрешите, Олег Ефимович?
– А! Константин Сергеевич! Входи, входи, дорогой. Присаживайся.
Обнаров подошел к столу худрука, но остался
– Говори, с чем пожаловал? Хвастай, так сказать!
Севастьянов довольно улыбнулся и потер руки.
– Почему вы убираете из «Берлинской стены» Дину Друбич?
– Тьфу ты! Господи! – Севастьянов поерзал в кресле. – Ну, знал же, знал, что кто-нибудь обязательно испортит настроение. – Он солидно кашлянул и совсем другим, начальственным, не допускающим возражения тоном сказал: – Константин Сергеевич, это не твое дело. Оставь мне решать кадровые вопросы. Все. Иди.
– Как это, извините, не мое дело? Великолепную актрису, с которой мы отыграли пять сезонов, с аншлагами, между прочим, вы запросто выбрасываете из спектакля, и это не мое дело?
Севастьянов демонстративно отвернулся к окну.
– Не советуясь со мной, исполнителем двух главных ролей, вы втихаря готовите замену Друбич. И кого?! Киру Войтенко!
– Константин Сергеевич, не вмешивайся, пожалуйста, в…
– Я вообще ни во что не буду вмешиваться! Я просто не выйду на сцену, и все!
– Скажите, пожалуйста! – все же вышел из себя Севастьянов. – На сцену он не выйдет! Угрожать он мне будет! Я что тебе, Симонец?!
Худрук гулко припечатал пятерней по лежавшей на столе смете.
– Будем считать, я испугался, – спокойно произнес Обнаров.
Севастьянов обхватил седую голову, склонился над столом
– Олег Ефимович, если вы не оставите Друбич, это будет большой ошибкой. Мы с нею вдвоем три с половиной часа играем чувства. Весь спектакль тащим на себе. Войтенко просто не умеет этого. Она сопливая пэтэушница по сравнению с Друбич. Спектакль развалится к чертям! За свои слова я отвечаю. Вы же актер и режиссер. Вы должны понять.
– Да знаю я… – вымученно сказал Севастьянов. – Сядь.
Худрук пошелестел ворохом бумаг на столе, потом вдруг резко все их отпихнул, так, что несколько листов упало на пол.
– Вместе с Войтенко в наш театр пришли большие деньги. Понимаешь ты это или нет?! Вот смета на капитальный ремонт, оплаченная. У нас же кровлю менять надо, крыша течет, штукатурка с потолка на головы зрителям валится. У нас кресла в зрительном зале как в заброшенных сельских клубах. У нас стены в потеках. У нас паркет уже на паркет не похож. Ковры плешивые. У нас оборудование сцены со времен царя Гороха! У нас малая сцена закрыта из-за провалившегося потолка! Я в начале каждого отопительного сезона валидол пачками жру, потому что система отопления на ладан дышит. А мы… Мы – ведущий театр. Мы марку держать должны! Вам – актерам – квартиры обеспечь! Дом престарелых актеров содержи! Доплату к актерским пенсиям дай! Я уж не говорю о текущем ремонте, зарплате, ежедневных расходах на оборотные средства. А где столько денег взять? Только обыватели думают, что мы тут на золоте сидим, на золоте едим да золотом карманы набиваем! – Севастьянов с шумом взял стоящий слева на журнальном столике графин, налил себе воды, жадно выпил, с чувством продолжал: – Ходишь, как проститутка, по инстанциям: «Дай. Дай! Дай!!!» А всем плевать. Плевать! Хоть с протянутой рукой на улицу, милостыню просить. Вот возьму всех вас, расставлю по Тверской вместо выдворенных на Ярославку проституток, и будете у прохожих цыганить!