Обладать

Они остановились возле церкви Сан-Заккариа, прогуливаясь по утренней Венеции.

– Как странно – сказала она, оглядываясь по сторонам – несколько минут назад мы были на шумной набережной, а здесь такая тишина. Площадь Сан Марко ведь всего в двух шагах.

– Храм открывается в десять, как все музеи Италии. Ещё часок, и сюда тоже набежит толпа туристов – ответил он, посмотрев на часы, и толкнул массивные двери.

Двери неожиданно поддались.

– Прошу – произнёс Виктор, указывая на вход.

Вера удивлённо улыбнулась в ответ и вскочила на ступеньку.

Они вошли в темноту.

Свет слабо проникал внутрь через редкие круглые окошки, расположенные под готическими сводами потолка и удлиненные витражные арки на главной стене храма. Огромный зал был пуст.

– Похоже на картинную галерею – тихо прошептала Вера, осматривая фрески на стенах и потолке.

Они медленно продвигались к подсвеченной площадке, вглядываясь в полотна итальянской живописи. Огороженный алтарь заставил их остановиться. Мраморные ступени за цепочкой вели в широкую арку, внутри которой хранился главный шедевр храма.

Giovanni Bellini «Madonna col Bambino e santi» 1 – прочитала Вера табличку рядом с картиной.

– Не знал, что ты говоришь по-итальянски.

– Я учила его ровно месяц – улыбнулась она – чтобы заказать кофе в местном ресторане.

– Отлично, значит мы не умрём с голода.

Они сели на скамью перед величественной картиной.

– Смотри – сказала она, указывая на исповедальню. – Всегда хотела это сделать.

– Что именно?

– Исповедаться как в кино. Ты же видел, как это делают католички? Сидят за деревянной решёткой в темноте, зная, что по ту сторону их слушает красивый молодой священник в малиновой бархатной рясе.

Не успев договорить, она вскочила и скрылась за занавеской. Присев на скамейку в маленькой комнатке, совершенно уверенная, что внутри никого, Вера начала свою исповедь. Продолжая воображать себя героиней фильма, она уставилась в деревянную решётку и изливала душу пустоте. Неожиданно раздался голос священника:

Ti ascolto, figlia mia 2 .

– Io non parlo italiano 3 – испуганно ответила она. – Io voglio confessarmi 4 .

Ti ascolto, figlia mia 5 – повторил священник.

– Я люблю женатого мужчину. Он сидит в первом ряду у алтаря. Мой грех в том, что я очень счастлива – затараторила она на одном дыхании.

Священник ответил ей что-то. Услышав итальянское «Dio», что значит «Бог», она, желая поскорее закончить признание, решила, что он произнёс «ступай с Богом» и выбежала, с облегчением выдохнув.

Она не могла понять, была ли это настоящая исповедь, засчиталось ли признание на небесах и было ли дано прощение.

А может ли вообще быть дано прощение за сказанное ею вслух? Она на минуту задумалась и решила не анализировать случившееся, а принять спонтанную исповедь за подарок свыше, за настоящее освобождение от грехов. Она бежала вприпрыжку, окрылённая, довольная собой. Она бежала к нему. Ей будто развязали руки, дали разрешение на счастье и благословение на тайные отношения. Она прыгнула к нему на колени, крепко обняла и поцеловала в губы. Он спокойно улыбнулся в ответ.

Выйдя из храма, он предложил зайти в ресторан. Ей же хотелось утонуть в его объятиях и безостановочно целоваться.

Ожидание заказа в ресторане сведёт меня с ума – подумала она, потянув его за руку в сторону гостиницы.

– Давай зайдём на местный рынок, купим устриц и устроимся на балконе. Ты же знаешь, я не равнодушна к писку моллюсков на твоём языке. Если начну отнимать их прилюдно, боюсь, наш обед закончится скандалом.

Она не могла выдержать даже самую короткую трапезу, чтобы не прильнуть к нему с поцелуем. Ничего так сильно не разжигало её аппетит, как еда, которую собирался проглотить он. Её накрывала ревность, когда он наслаждался обедом или ужином. Она вынимала куски из его рук, облизывала пальцы, а потом впивалась в губы, отнимая всё, что он успевал донести до рта. Она ревновала к его же собственному чувству удовлетворения. Она была страшно голодна, но не до еды, а до него. Они целовались за завтраком, обедом и ужином. Стоило ему открыть рот, и её язык попадал туда быстрее утреннего омлета или тоста с джемом. В обеденном меню обычно числились поцелуи с хрустящими листьями салата и мягким авокадо, а вечерами они задыхались от пузырей шипящего во рту шампанского. Лишь горечь кофе обоими проглатывалась единолично. Крепкий вкус ненадолго отрезвлял рассудок, разделяя чашки, однако предвкушение жжёного аромата быстро возвращало их в объятия друг друга к любимым терпким губам.

– Хорошо, хулиганка, пойдём в гостиницу. Местные вряд ли оценят твои выходки на площади перед храмом – засмеялся он.

– Боишься депортации? – подтрунивала она.

– Я боюсь только своих чувств к тебе, разбойница.

Он часто называл её хулиганкой или разбойницей, а её имя произносил только в особые минуты чувственных переживаний. Ведь она всегда была его Верой, верой во всех смыслах.

Вера же никогда не произносила его имени, она к нему практически не обращалась вслух, зная, что он слышит и чувствует её всегда. Он предвосхищал любые её просьбы, исполнял её безмолвные желания, реагировал на каждое произнесённое слово.

– Я люблю тебя – повторял он снова и снова, зная, что она слышит, хоть и не показывает вида. Он знал, что слова имеют для неё наивысшую ценность.

И она говорила о своих чувствах, и слова действительно имели для неё наивысшую ценность. Его слова нужны были ей как воздух, она не сомневалась в их искренности. Вместе с тем, ей было жизненно необходимо касаться его тела, смотреть в его глаза, сжимать его руки и ощущать грубую кожу под татуировками. Она представляла, как чернила пропитывают пальцы, проникают внутрь, расплываясь синей паутиной в алой крови. Но даже самых сильных слов, самых чувственных прикосновений было мало, она хотела полного обладания, поглощения и слияния с ним.

Конец ознакомительного фрагмента.