Обида
Шрифт:
“И этот толкует про перемены. Но где же, где же я его видел? Вот тебе профессиональная память, – мучился Женечка. – Решето”.
– Мне понравилось, – заявила Ксана.
– Имеешь у девушек успех, – сказал человек со знакомым лицом. – Дело приятное, но опасное.
Он мельком посмотрел на часы.
– Споем на дорожку мою любимую. Дима, начни, а мы примкнем.
Голос Димона был невелик, но трогал, задевал, будоражил. Кроме
Серафима Сергеевича все подхватили его зачин. Пели девушки, хрипло басил неизвестный.
Но удивила Женечку песня, названная гостем любимой. Меньше всего он ожидал услышать ее за этим столом. Достаточно было имени автора, чтобы закрыть перед нею двери. А вот пробилась, вошла, звучит.
– Нас ждет огонь смертельный, – старательно выводил Димон. – И все ж бессилен он.
И все поддержали:
– Сомненья прочь, Уходит в ночь отдельный, Десятый наш десантный батальон.
“Слышал бы только Окуджава, как они приспособили песню, как повторяют его слова. Присвоили. Люди это умеют. Стоит подумать о том на досуге”.
Женечка Греков не столько слушал, сколько смотрел, как они поют.
Пение сильно походило на некий торжественный ритуал. Что-то в него подсознательно вкладывалось – не то присяга, не то желание вновь ощутить, что все едины.
Карла прикрыл ладошкой очи, белые брови сурово сдвинулись. Потом он скрестил на груди ручонки (“Да, Бонапарт”, – подумал Греков,) и замер, едва шевеля губами. Не то подпевал, не то молился.
“Я, как Гринев на пиру пугачевцев”, – мысленно усмехнулся Женечка.
– И, значит, нам нужна одна победа, Одна на всех, мы за ценой не постоим, – пел Димон, положив свою смуглую руку на круглое Ксанино плечо.
Женечка Греков вдруг ясно понял, что хочет забыть про все на свете, про свою важную командировку, про город О. с его обаяньем и скрытой потаенной угрозой. Хочет забыть про Казачий лес и про Минаевский – заодно, про базу со смешным стадионом. Он хочет забыть про все, что увидел, в особенности про то, что услышал, не исключая и монологов беловолосого Ростиславлева, который был ему интересен. А хочет он только смотреть на Ксану, на ставшее печальным лицо, на синь ее глаз, на припухшие губы и нос с его трогательной горбинкой, с его приподнятыми ноздрями, дерзко и своенравно распахнутыми. И, глядя на смуглую руку Димона, легшую на ее плечо, чувствовал, как в нем закипает болезненная саднящая злость. “Если не уберешь свою граблю,
– шептал он мысленно, – я запущу в тебя этой пепельницей со всеми чинариками”. И – странное дело! – красивый Димон, будто приняв его сигнал и подчинясь такой команде, снял свою руку с ее плеча.
– Спасибо за песню, – промолвил гость. – Утешили бывшего десантника.
Ну, на дорожку… – Он поднял стакан. – За то, чтобы в вас не было страха. Не бойтесь. Ни власти, ни зоны, ни смерти. Живем мы все равно только раз, а страх размазывает по стенке. Согласны? – он посмотрел
То, что вопрос обращен к нему, было для Женечки неожиданным.
– Тут не поспоришь, – развел он руками. – Но трудно забыть, что живем лишь раз.
Валя пропела:
– Хоть раз, да мой…
– Не просто, – кивнул бывший десантник. – Однако зоны не обойдешь, с властью и смертью не сговоришься. Нужно тренировать свою смелость. С утра ежедневно. А то – атрофируется. Так же, как всякая часть организма. Прощайте. Был рад свести знакомство.
“Очень ты рад, – подумал Женечка, – имени-отчества не назвал”. И попрощался:
– До свидания.
Он вновь сказал себе: “Я его видел. А где – не вспомню. Никак не вспомню”.
Приезжий ответно ощупал Женечку цепким запоминающим взглядом и обменялся с Ростиславлевым рукопожатием напоследок. Ладошка Серафима
Сергеевича скрылась в громадной горсти бесследно, точно нашла себе убежище.
– С богом, – сказал Серафим Сергеевич.
В голосе его было волнение, на Женечкин слух – даже торжественность.
Этакий звучный финальный аккорд.
Гость вышел. За ним – молодые люди. “Почетный караул суетится”.
Короткий, похожий на выстрел, хлопок – дверь затворилась. И разом стих нестройный гул голосов из прихожей.
– Ну что же, я в вашем распоряжении, – сказал Ростиславлев. – Мы – вдвоем. Но, очевидно, ненадолго. Используем предоставленный срок.
Стало быть, переключайте вновь свое внимание с нашего гостя на скромного местного обывателя.
“И он ревнует. Внимание общества должно быть направлено на него”.
Эта мысль развеселила Грекова и словно вернула ему равновесие.
– Ваш гость – таинственный господин, – сказал он. – Я был не в своей тарелке. Не знал, как надо к нему обратиться.
– Он захотел на вас взглянуть, но не захотел вам представиться. Что ж, я не стану его называть, коли он этого сам не сделал. Тут деликатная ситуация, – не без лукавства сказал альбинос.
– Уж больно он грозен, – откликнулся Женечка. – “Не бойтесь ничего.
Даже смерти”. Хотелось бы все же с ней разминуться.
Сказав это, он включил диктофон.
– Вы рано постарели, голубчик, – сочувственно произнес Ростиславлев.
– А молодые не любят старцев, даже когда эти старцы – их сверстники.
Они, молодые, других не жалеют, и, значит, – не вправе жалеть себя.
И разговаривать с ними должно на уровне их ощущения жизни. Когда энергия ищет выхода, она не терпит здравого смысла.
Градус беседы, так мирно начатый за этим столом, на котором стояли тарелки с остатками еды, бутылки с еще недопитой водкой и за которым недавно пели, заметно повысился. “Самое время подкинуть дровишек”, – подумал Греков. Он озабоченно проговорил:
– Не ты ли, мать наша революция, что бойкая необгонимая тройка?..