Чтение онлайн

Так и видишь: зашторенный кабинет, мягкие кресла с подушечками, брюзгливый старик, никогда не ходивший пешком, всегда ездивший в автомобиле с шофером в этой стране пешеходов и трамвайной ругани. «Ты не в Чикаго, моя дорогая!» А может, не так, а может, дело не в этом.

Но вот я вспоминаю другой перевод, кажется, если не ошибаюсь, Полонской9. Тем более примечательно, если женщина. Тут ведь речь не о физиологических качествах, а о характере личности.

Умей принудить сердце, нервы, тело Служить тебе, когда в твоей груди Уже давно все пусто, все сгорело И только воля говорит: «Иди!» [9]

Насколько

точнее, честнее и проще слова, насколько больше напряженности и динамики, хотя слово, означающее движение, только одно и стоит в конце.

Но есть у Маршака, у «взрослого» Маршака, у старого, наверное, незадолго до смерти, две строчки, быть может, единственные:

Как призрачно мое существованье! А дальше что? А дальше ничего [10] .

Дальше там действительно нет ничего, обычные рассудочные построения, но эти две строчки… они, по-моему, есть. Это то, что так Маршаку не свойственно, это возглас, и, кажется, искренний. В системе другого, искреннего, поэта эти строчки могли бы звучать трагически. Здесь же общий бесчувственный фон не дает им должного наполнения. Но так или иначе, это та остановка, где испытываешь не досаду, уже ставшую привычной, а какое-то иное, неясное чувство — быть может, сожаление?..