О С А Толстой
Шрифт:
Среди таких "увлечённых" проповедью мужа её она видела Меньшикова, который, насытив свою книгу "О любви" идеями Толстого, быстро превратился в мрачного изувера и начал сотрудничать в "Новом времени" как один из наиболее видных человеконенавистников, шумно и талантливо работавших в этой распутной газете.
Много видела она таких людей и в их числе самородка-поэта Булгакова, обласканного её мужем; Лев Толстой печатал его бездарные стихи в "Русской мысли", а малограмотный, больной и болезненно самолюбивый стихотворец, в благодарность за это, сочинил грязную статейку "У Толстого. Открытое письмо ему".
Вероятно, не дёшево стоила Софье Андреевне история известного "толстовца" Буланже, и, конечно, всем этим не исчерпывается всё то грубое, лицемерное, своекорыстное, что видела она от людей, якобы "единомыслящих" со Львом Толстым.
Отсюда вполне понятно её острое недоверие к поклонникам и ученикам мужа, этими фактами вполне оправдывается её стремление отпугнуть паразитов от человека, величие творчества, напряжённость духовной жизни которого она прекрасно видела и понимала. И несомненно, что благодаря ей Лев Толстой не испытал многих ударов ослиных копыт, много грязи и бешеной слюны не коснулось его.
Напомню, что в 80-х годах почти каждый грамотный бездельник считал делом чести своей обличение религиозных, философских, социальных и прочих заблуждений мирового гения. Эти обличения доходили - повидимому - и до людей "простого сердца", - бессмертна милая старушка, которая подкладывала хворост в костер Яна Гуса.
Я, как сейчас, вижу казанского кондитера Маломеркова у котла, в котором варился сироп для карамели, и слышу задумчивые слова делателя конфект и пирожных:
"Вот бы ехидну Толстого прокипятить, еретика..."
Царицынский парикмахер написал сочинение, озаглавленное - если не ошибаюсь - "Граф Толстой и святые пророки". Один из местных священников размашисто начертал на первом листе рукописи ярколиловыми чернилами:
"Всемерно одобряю сей труд, кроме грубости выражений гнева, впрочем справедливого".
Мой товарищ, телеграфист Юрин, умный горбун, выпросил у автора рукопись, мы читали её, и я был ошеломлён дикой злобой цирюльника против автора "Поликушки", "Казаков", "В чём моя вера" и, кажется, "Сказки о трёх братьях" - произведений, незадолго перед этим впервые прочитанных мною.
По донским станицам, по станциям Грязе-Царицынской и Волго-Донской дорог ходил хромой старик, казак из Лога, он рассказывал, что "под Москвой граф Толстой бунт против веры и царя поднимает", отнял землю у каких-то крестьян и отдал её "почтальонам из господ, родственникам своим".
Отзвуки этой тёмной сумятицы чувств и умов, вызванной громким голосом мятежной совести гения, наверное, достигали Ясной Поляны, и, конечно, восьмидесятые годы были не только поэтому наиболее трудными в жизни Софии Андреевны. Её роль в ту пору я вижу героической ролью. Она должна была иметь много душевной силы и зоркости для того, чтоб скрыть от Льва Толстого много злого и пошлого, многое, что ему - да и никому - не нужно знать и что могло повлиять на его отношение к людям.
Клевету и зло всего проще убить - молчанием.
Если мы беспристрастно посмотрим на жизнь
Наконец - жена его, вероятно, не забывала, что Толстой живёт в стране, где всё возможно и где правительство без суда сажает людей в тюрьмы и держит их там по двадцать лет. "Еретик" священник Золотницкий даже тридцать лет просидел в тюрьме Суздальского монастыря, его выпустили на волю лишь тогда, когда разум его совершенно угас.
Художник не ищет истины, он создаёт её.
Не думаю, чтобы Льва Толстого удовлетворяла та истина, которую он проповедовал людям. В нём противоречиво и, должно быть, очень мучительно совмещались два основных типа разума: созидающий разум творца и скептический разум исследователя. Автор "Войны и мира" придумал и предлагал людям своё вероучение, может быть, только для того, чтоб они не мешали его напряжённой и требовательной работе художника. Весьма допустимо, что гениальный художник Толстой смотрел на упрямого проповедника Толстого снисходительно улыбаясь, насмешливо покачивая головою. В "Дневнике юности" Толстого есть прямые указания на его резко враждебное отношение к мысли аналитической; так, например, в 52 г. III, 22, он записал:
"Мыслей особенно много может вмещаться в одно и то же время особенно в пустой голове".
Видимо, уже тогда "мысли" мешали основной потребности его сердца и духа - потребности художественного творчества. Лишь тем, что он мучительно испытывал мятеж "мыслей" против его бессознательного тяготения к искусству, - только этим борением двух начал в духе его можно объяснить, почему он сказал:
"...сознание есть величайшее зло, которое только может постичь человека".
В одном из писем к Арсеньевой он сказал:
"Ум, слишком большой, противен".
Но "мысли" одолели его, принудив собирать и связывать их в некое подобие философской системы. Он тридцать лет пытался сделать это, и мы видели, как великий художник дошёл до отрицания искусства, неоспоримо основного стержня своей души.
В последние дни своей жизни он писал, что:
"Живо почувствовал грех и соблазн писательства, - почувствовал его на других и перенёс основательно на себя".
В истории человечества нет другого, столь печального случая; по крайней мере я не помню ни одного из великих художников мира, который пришёл бы к убеждению, что искусство, - самое прекрасное из всего, достигнутого человеком, - есть грех.
Кратко говоря: Лев Толстой был самым сложным человеком среди всех крупнейших людей XIX столетия. Роль единственного интимного друга, жены, матери многочисленных детей и хозяйки дома Льва Толстого, - роль неоспоримо очень тяжёлая и ответственная. Возможно ли отрицать, что София Толстая лучше и глубже, чем кто-либо иной, видела и чувствовала, как душно, тесно гению жить в атмосфере обыденного, сталкиваться с пустыми людями? Но, в то же время, она видела и понимала, что великий художник поистине велик, когда тайно и чудесно творит дело духа своего, а играя в преферанс и проигрывая, он сердится, как обыкновенный смертный, и даже, порою, неосновательно сердится, приписывая свои ошибки другому, как это делают простые люди и как, вероятно, делала сама она.