Чтение онлайн

Я играл Отелло, думал Алексеев, и Росси пришёл на спектакль. Аплодировал, но за кулисы не явился. Передал, что зовёт меня в гости. Я приехал и услышал вместо вожделенных комплиментов:

«Все эти побрякушки нужны там, где нет актера. Красивый широкий костюм хорошо прикрывает убогое тело, внутри которого не бьется артистическое сердце. Он нужен для бездарностей, но вы в этом не нуждаетесь. Бог дал вам всё для сцены, для шекспировского репертуара. Теперь дело за вами. Нужно искусство...»

Я заледенел, вспомнил Алексеев. Лучше бы он меня ударил.

«Оно придет, конечно, – подсластил пилюлю Росси. – Да, я полагаю, что оно

придёт, рано или поздно...»

«Но где учиться искусству? Как, у кого?»

«Если рядом с вами нет великого мастера, которому можно довериться, я могу рекомендовать только одного учителя.»

«Кого же? Кто это?!»

«Вы сами.»

И Росси сделал знакомый жест из роли Кина.

Сейчас, стоя на ветру, на холодном балконе, с папиросой во рту, Алексеев вспоминал этот разговор, видел этот жест, отточенный годами игры на сцене до бритвенной остроты – и слышал тихий, чуть глуховатый голос Эрнесто Росси: «Если рядом с вами нет великого мастера, которому можно довериться, я могу рекомендовать только одного учителя. Это вы сами.» Нюансы, думал Алексеев. Холодный мир, тёплый мир. Нюансы; нюансеры. Они не станут меня учить своему искусству. Ваграмян, Кантор, Радченко – нет, не станут. «Сами, – скажут они, – вы сами. Бог дал вам всё, теперь дело за вами. Нужно искусство. Оно придёт, конечно, рано или поздно оно придёт...»

Кое о чём они, впрочем, промолчат, как промолчал об этом и Росси. Может случиться так, что искусство не придёт. Не придёт рано, не придёт поздно; не придёт вообще. Но, как говорил Гамлет, дальше – молчание. Нет, Гамлет – неудачный пример. Гамлет умер молодым. Нам бы что-нибудь из более оптимистического репертуара.

Папироса кончилась. Он прикурил новую.

* * *

Эта плоскость была длинная, скользкая. Она уходила вниз, вниз, где и обрывалась в тёмную безвидную бездну. Стоило больших усилий не соскользнуть в эту бездну. Миша распластался на плоскости (на крыше? на доске?!) и с осторожным усердием насекомого пополз к краю, старательно влепляя озябшие ладони в стылую жесть. Его одолевало гибельное желание отдаться земному тяготению, скольжению, падению, съехать как на салазках и, крича от радости, ухнуть вниз головой в темноту блаженного небытия.

Так было бы правильно. Так раздались бы аплодисменты

Нет, кричал Клёст, споря сам с собой. Это всё ты, бес! Искушаешь, погубить хочешь? Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, да бежат от лица Его ненавидящие Его...

За аршин до края ноздри уловили запах табачного дыма. Сердце в груди забилось пойманным воробышком. Что, нечистый? Вышел на балкон покурить? А вот тебе и пулька из «французика»! Войдёт точнёхонько в темечко, выйдет из подбородка, вырвет челюсть, расплещет мозги по балконным перилам.

Знатное будет зрелище!

Он скользнул к краю – и понял, что падает. Успел мельком увидеть беса, курящего на балконе: тот опёрся о перила, вглядываясь в бездну – ту, что исторгла его из себя. Увидел и огромную подтаявшую сосульку, нависшую над макушкой беса – с крыши свешивался громадный наконечник рыцарского копья.

Холодно, холодно...

«Вот бы! – загадал Миша. – И стрелять бы не пришлось...»

В последний миг, не глядя, он каким-то чудом ухватился за торчавшую из крыши железную трубу. Труба содрогнулась, жесть опасно завибрировала, острый

треск прозвучал литаврами похоронного оркестра. Сосулька отломилась и, к восторгу Миши, рухнула на балкон, прямо на голову проклятому бесу!

– Умри, гад! Я Миша Клёст, бью...

И пальцы, намертво вцепившиеся в трубу, едва не разжались, когда бес ответил.

* * *

– Не верю!

За миг до падения сосульки Алексеева бросило в жар, да так, что взгляд утратил резкость. Жар быстро схлынул, но туман в глазах остался. Утомление? Да, пожалуй. Алексеев вспомнил про утраченное пенсне, с огорчением развёл руками, выбрасывая окурок, отступил к балконному порожку, сделал в уме зарубку на память, что завтра хорошо бы зайти в оптический магазин – и острая глыба льда ударилась о перила, разлетелась вдрызг, ухнула во двор дождём убийственных осколков.

Ему показалось, что осколки упали не просто так, что они разорвали в клочья гигантского паука, но это, вне сомнений, были последствия шока. Пауки? В марте? В губернском городе Х?!

Чепуха.

«Что же вы испугались? – услышал он спокойный голос матери. – Я же сказала, что всё будет хорошо!»

Алексеев поднял лицо к небу:

– Не верю!

Он лгал. Он верил.

________________________________________________________

[1] Главный герои пьес «Гамлет», «Горе от ума» и «Разбойники».

[2]Тёплый мир? Вы не должны падать... (нем.).

[3]Не все знают немецкий! (армян.).

[4] «Принципы коммунизма» (нем).

1

«Холодно-горячо»

– Доброе утро, Ашот Каренович!

– Утро? Добрый день, Константин Сергеевич! Ну вы и горазды спать... Полдень на дворе!

– Полдень? А я и на часы не посмотрел. Извините, не хотел отрывать вас от работы. Лев Борисович сказал... в смысле, Лейба Берлович... Слушайте, как мне к нему обращаться? Так, чтобы он не обиделся?

– Лёва? Он не обидчивый. Как хотите, так и обращайтесь, хоть Левон Бедросович.

В мастерской было прибрано. В мастерской было светло. Незапертая с вечера дверь такой и осталась. Сапожник Ваграмян сидел за железным верстаком, прихлебывая из оловянной кружки, и играл сам с собой в шахматы. Был сапожник свеж, бодр, хотя и чувствовалась в его осанке некая усталость – единственное, что напоминало о безумной ночи, канувшей в небытие. Сказать по правде, Алексеев уже и сам не верил – «Не верю!» – что весь вчерашний кавардак случился с ним, а не с каким-нибудь героем пьесы Гауптмана или Метерлинка.

А ещё он не верил, что заглянул в мастерскую. Проснувшись, дал себе зарок не лезть к нюансерам с со своей настырностью, хранить, что называется, лицо, и вот на тебе! – сохранил аж до второго этажа.

– Спасибо, понял. Ну, я пойду?

– Куда же вы пойдёте, раз пришли? Гость – роза для хозяина! Заходите, я вас чаем напою.

– Лев Борисович просил...

– Пролетариат добывает средства к жизни путём продажи своего труда? – смех Ваграмяна был на редкость заразителен. Рассмеётся в толпе, бац, в городе эпидемия. – Так ведь сегодня воскресенье, Константин Сергеевич! Сегодня пролетариат не добывает. Сегодня пролетариат радуется жизни.