Нуониэль. Книга 1

Глава 1 «Господин Нуониэль»

Я — нуониэль. Это то же самое, что и человек, но только с тонкими веточками на голове вместо волос. В моём случае это веточки лиственницы. Больше о себе я ничего рассказать не могу из-за проблем с памятью. Я как новорожденный, у которого ещё нет прошлого. Зато у меня есть настоящее. Это небеса: величественная голубая твердь в холодных лучах низкого солнца. Далёкая лента облаков, больше похожая на полупрозрачную дымку. Она, как бледная река, которая постоянно меняет извилистые очертания своих берегов. Её воды струятся по невидимым порогам, поднимая бурлящую пену, бросая токи вправо и влево, искривляя русло облачных течений согласно ветрам, властвующим в зыбкой синеве.

Я лежу на повозке ногами вперёд. Песочная дорога, испорченная ухабами и кочками, нещадно трясёт мое скрипучее ложе. Зябко. Так пробирает только осенью. Вот чудо! я помню осень. Значит я не только что появившийся на свет младенец. Да, в этот мир с дивным небом я пришёл из тревожного сна. В этом сне я теряю нечто особое, жизненно-необходимое. И я ничего не могу с этим поделать. Это нечто важное. Настолько, что без него невозможно существовать.

Как я узнал, что я нуониэль? Понял по разговорам моих спутников. Их было двое: тех, что ехали со мною. Один — широкоплечий бородач, стройный и с красивым лицом. Его густую правую бровь делил пополам белый шрам. Носил этот человек красивый пурпурный кафтан, исшитый золотыми узорами. Выглядел он на все пятьдесят, но когда расправлял плечи, казалось, что до пяти десятков ему ещё очень далеко. В приятных чертах лица читались усталость и душевные терзания. И хоть я не помнил ничего ни из своей жизни, ни из жизни кого-то ещё, я точно мог сказать: такие лица лепит только долгая и нелёгкая дорога. Второй спутник выглядел старше. Ещё год-два и про него можно будет смело сказать — старик. Худощав, с жиденькими усиками и волосами столь редкими, что впору бы назвать его лысым. Он носил холщёвые штаны и рубище, накинутое на спину. Он не надевал его полностью из-за солнца, которое всё ещё грело этот холодеющий осенний мир своими последними лучами. Солнце светило в спину, и я чётко видел на затылке этого старикашки капельки пота. В то же время его кисти покраснели от холодного утреннего воздуха. Из их разговора я узнал, что имя широкоплечего бородача — Ломпатри, а прислуживавший ему почти старик звался Воськой. Ломпатри всё делал медленно и аккуратно. Воська вечно суетился, спотыкался, извинялся. Всё у него сыпалось из рук. Когда Воську постигала очередная бытовая неудача, Ломпатри вздыхал, устало прикрывая глаза. Видать, ему уже давно надоело делать слуге замечания. Зато обо мне Ломпатри очень беспокоился. Постоянно справлялся, как я себя чувствую, но при этом неустанно повторял, что мне нельзя разговаривать.

Мы остановились на привал. То, что я не мог произнести ни слова — я понял, когда попытался выговорить имя этого благородного человека. Что-то в горле помешало пошевелить языком. Ломпатри заметил моё волнение и тут же поспешил взять меня за руку, успокаивая и упрашивая не произносить ни слова. В этот момент Воська, взявшийся устанавливать красную палатку, споткнулся и рухнул наземь, рассыпав по луговой траве железные прутики. Я вздрогнул от неожиданного лязга железа.

— Холоп, — не сдержался бородач Ломпатри, бубня себе под нос проклятья. — Всю жизнь с тобою мучиться!

Затем этот человек с красивым, усталым лицом снова повернулся ко мне.

— Не беспокойтесь, господин, — сказал он, касаясь моего лба. — Вам ничего не угрожает. Если вы снова всё позабыли — я Ломпатри, рыцарь и владыка провинции Айну. Мой меч и моя жизнь — к вашим услугам.

Рыцарь напоминал мне своё имя каждый раз, когда мы останавливались. Это происходило уже раза три. Возможно и больше, но в моей памяти этого не отложилось. Воська, собрал прутики в кучу и снова споткнулся. Раздалась ещё одна оглушительная россыпь.

— Это Воська, — махая на слугу рукою, сказал Ломпатри. — Чернь.

Потом рыцарь закрыл глаза и опустил голову. Через минуту он произнёс:

— Эх, моя Илиана! Видела бы ты это болото!

Я снова попытался повторить «Ломпатри», но язык не слушался,

а в горле возникло страшное жжение. Я поднял руку и коснулся шеи. Пальцы нащупали бинты.

— Стрела, — сказал Ломпатри, нежно подняв мою руку и положив её мне на грудь. — Попала вам прямо в горло. Пробила насквозь. Вошла до перьев. Две дырки — одна спереди, другая сзади. Вы ведь не помните, как всё случилось? Не отвечайте.

Когда Воська закончил с красной палаткой, он установил возле неё шест, на вершине которого рдел длинный стяг. Такой можно увидать и за версту. На красном полотне гарцевал силуэт белого единорога. Рыцарь Ломпатри долго глядел на это гордое сказочное животное.

— Вот и всё, что от рыцаря осталось, — произнёс он тихонько.

Под сумерки они уселись возле костра и принялись есть жареных куропаток, но мне дали лишь попить. Ломпатри приподнял меня и аккуратно придерживал мою голову, пока Воська по капле лил мне в рот воду.

— Повезло вам, господин, что вы не человек, — говорил мне во время этого поения рыцарь. — Третьего дня как померли бы. Без еды-то.

— Долго ли, мой господин, нуониэли без пищи могут? — спросил его Воська.

— Сколько-то могут. Я в этих сказочных делах несилён.

Слова «сказочные дела» не разбудили во мне никаких воспоминаний. Только разболелась голова, и я снова стал падать куда-то далеко, в огромную, мрачную бездну. Ломпатри обнял меня и сам стал поить с деревянной плошки, но я уже не мог открыть уст.

— Вы только пейте, господин нуониэль, только пейте.

После этого мир исчез. Не знаю, сколько я блуждал в беспамятстве, но, главное, что со временем я снова вернулся к жизни.

Я много сплю. Просыпаюсь на час-другой, и снова впадаю в беспамятство. Когда мы движемся, очень хочется пить. Даже сквозь забытьё я ощущаю, как всё во мне усыхает. На привалах жажда слабеет. Но сны и видения одинаково сильны и непонятны в дороге и на отдыхе. Я отчётливо помню свой последний сон. Видение было столь ярким и ощутимым, что мне казалось будто бы оно — это моя настоящая жизнь, а всё, что происходило взаправду — игра воображения. Я стоял в огромной зале. Белый свет струился из высоких узких окон, отпечатываясь на каменном полу косыми полосками. Кроме этих косых, холодных лучей, кругом — лишь мрак. Густой мрак, стремящийся сожрать и окна, и каменный пол, и стены, которых я не видел, и меня самого. Я понимал, что окружающая тьма хочет схватить льющийся из окон свет, сжать его своими лапами крепко-крепко. Лучи света треснут, потом вовсе сломаются и рухнут осколками на пол, выложенный из немых надгробных плит. И когда я уверовал в то, что это вовсе не сон, а явь — видение закончилось, и я очутился в красной палатке, по которой стучал проливной дождь.

Ломпатри, голый по пояс, сидел на табуретке у входа под навесом. Он глядел в открытое поле, где хлопотал его слуга: Воська шлёпал по лужам, стаскивая пожитки с телеги и пряча их под неё, чтобы не намокли под дождём. Из палатки я увидел, как к нашему лагерю приблизился всадник. Он был одет так же бедно, как и Воська. Всадник быстро спешился и, не мешкая, зашёл в палатку. Озябший от проливного дождя, он стал снимать с себя мокрую одежду и греться у очага, выложенного камнями посередине палатки.

— Это Закич, — сказал мне Ломпатри, поправляя шкуры, под которыми я лежал. — Он наш коневод. Помните, господин нуониэль?

Мокрый до нитки коневод Закич повесил свою куртку и рубаху на шесток у очага и приблизился ко мне. Он легонько коснулся пальцами моей перевязанной шеи.

— Будем менять, — сказал он, глядя на бинты. — Кашля не было?

— Он идёт на поправку, — ответил Ломпатри. — Как там впереди?

— Идёт на поправку, — недовольно повторил Закич. — А впереди ничего хорошего. Пара деревень — обе пусты. Думается мне, что в этом краю наглухо засели разбойники. Вот, раздобыл в одной из деревушек карту здешних мест.