Шрифт:
Как-то раз мы выпивали с приятелем-филологом, и после очередных ста грамм он поднял на меня затуманенный взор и спросил:
— А ты читал Артемьева?
По неграмотности своей я не нашелся что ответить и честно признался:
— Не-а. А кто это?
— Ну ты даешь! — изумился филолог. — И как живет на свете такой человек?
Мы приняли еще по сто.
— И чего он там написал, твой Артемьев? — спросил я.
— Это великий человек, — торжественно заявил приятель. — Можно сказать, гений. Ты должен гордиться, что являешься его современником.
— Ну да! А ты гордишься?
— Горжусь! —
— Так дай почитать чего-нибудь. В целях рассеяния тьмы.
— Дык, — тут приятель запнулся, — его тексты — большая редкость. Их у нас почти не издают, только в Штатах. Есть, правда, журнал дальневосточный… не помню, как называется — там опубликовали один рассказ. Такой скандал был!
— Странно, — я налил себе еще. — Это что, порнуха какая-нибудь? Садомазохизм?
— Вот ты дурак, — филолог зарделся. — Я же говорю тебе: он гений. Гений с большой буквы.
Таким манером мы поболтали еще пару часов, и мой филолог окончательно утратил дар связной речи, да и я тоже. Однако имя Илья Артемьев прочно засело в голове.
Через пару дней я заглянул в книжный магазин.
— У вас есть Артемьев? — спросил я миловидную барышню.
— К сожалению, нет, — ответила она. — Разобрали. Всего пять экземпляров было.
Я прошелся по лоткам, и везде ответ был примерно одинаковым: нет (или уже нет), разобрали, не привозили, приходите через недельку. Самое странное, что традиционно невежественные продавцы знали и с каким-то необъяснимым почтением говорили об этом авторе. Мистика, подумал я и заглянул в библиотеку, чего не случалось со мной с университетских времен — а миновали они давным-давно. В каталоге значилось: Илья Артемьев «Избранное».
Обождав положенные полтора часа, я узнал от вежливой старушки, что книги нет на месте. Может украли или еще что, предположила она и долго извинялась — вероятно, по старой интеллигентской привычке.
Впрочем, я никогда не страдал особенным любопытством, и скоро поиски загадочного Артемьева перестали интересовать меня. Но однажды в рубрике частных объявлений одной уважаемой газеты я наткнулся на объявление: «Продам собрание сочинений Ильи Артемьева в трех томах. Звонить вечером».
Я позвонил, но телефон был занят и в тот день, и в другие. Что за черт? Эта мистическая личность задела меня за живое.
Как раз в то время у нас на работе установили Internet, и я ринулся на поиски Ильи Артемьева в «паутину». Поисковая система выдала три десятка адресов, но почти со всеми связаться не удавалось. Наконец, когда я решил уже окончательно бросить морочить себе голову, чудом наткнулся на небольшую статью: «Илья Артемьев: позор и торжество русской литературы». Не скажу, что я узнал из нее намного больше, чем из пьяных речей приятеля-филолога. Илья Артемьев написал несколько романов и повестей, имеются также пьесы, одну из которых в прошлом году репетировал один столичный театр. Марк Захаров сравнил автора с Беккетом и почему-то Теккереем и сомневался, что современный зритель поймет всю глубину метафор и высокий трагизм произведения. Еще в статье говорилось, что Илья Артемьев проживает в США на своем ранчо, в чем прослеживаются аналогии
Признаюсь, я не особый знаток литературы, и мое техническое образование в последнее время все больше действует мне на нервы. Бог с ним, с Кафкой (вряд ли мне удастся одолеть во-от таку толстую книгу), но прочесть Артемьева сделалось просто необходимо. Я решил подробнее порасспросить приятеля-филолога.
Он долго сопротивлялся, а затем по секрету сообщил, что у них на факультете намечается чуть ли не подпольная лекция о личности и творчестве Артемьева. Приглашаются «только свои», но для меня «в силу моей искренней заинтересованности» может быть сделано исключение.
— Ты никогда не оценишь этого подарка, — сообщил приятель, когда мы плутали по темным университетским коридорам в поисках нужной аудитории.
— Откуда такая секретность? — подивился я.
— Как ты не понимаешь? — авторитетно заявил он. — Это человек, перевернувший русскую литературу. Procus profani, как говорят латиняне. Не мечите бисера перед свиньями. Оглашенные, изыдите.
Я терпеливо выслушивал весь этот бред, пока, наконец, мы не вошли в маленькую полутемную комнату, донельзя грязную, с исписанными столами и разнокалиберными поломанными стульями.
Суровый человек в костюме-тройке плотно занавешивал шторы.
Приятель отвел меня в самый дальний угол и велел сидеть тихо. Понемногу собиралась разношерстая публика. Здесь были и седовласые, преподавательского вида, дамы, и небритые юноши в очках с большими диоптриями, и какие-то темные бомжеватые личности, которые обычно повсюду таскают с собой холщовые авоськи. Как ни странно, откуда-то взялся здоровенный бык с золотой цепью на шее и мобильным телефоном.
— Это что, тоже почитатель Артемьева? — шепнул я приятелю.
— Знание объединяет, — заговорщически подмигнул тот. — И мытари, и грешники…
Он не договорил и вытаращился на дверь. В сопровождении двух внушительного вида молодых людей, облаченных в нечто, напоминающее рясы (охрана, подумал я), в комнату вошел сморщенный карлик. Он едва доставал до пояса свои спутникам, и ужасный горб раздувал его дорогой пиджак. Карлик окинул быстрым взглядом собравшихся и вскарабкался на трибуну, вытирая пот со лба огромным белоснежным платком. Аудитория почтительно замолкла.
Карлик промокнул платком багровую, в пигментных пятнах лысину, водрузил на нос золоченые очки и сделал невообразимо смешной жест, ткнув указательным пальцем куда-то в потолок. Вместо того, чтобы рассмеяться, слушатели замерли и уставились на торчащий палец, словно бы ожидая, что он начнет источать сияние.
Наконец, карлик заговорил склочно-писклявым голосом, вдобавок, кажется, по-английски. Один из его спутников начал переводить, отвратительно коверкая русские слова и явно не поспевая за лектором. Из своего угла я не разбирал почти ничего, да и публика, кажется, тоже, однако во взглядах собравшихся читался немой восторг, словно они созерцали живого Будду.