Носитель Ноль

Новосибирский Академгородок. 2037 год. Сигнал пришёл за три секунды до того, как мы его отправили.

Понял я это слишком поздно.

До запуска ККП-4 оставалось одиннадцать минут, и профессор Левин рассуждал о смерти Вселенной.

— Скорость света — это очень медленно.

Он произнёс это таким тоном, будто сообщал общеизвестный факт. Поднёс к губам бумажный стаканчик, вспомнил, что кофе закончился, и поставил

его обратно на пульт.

На центральном экране ровно пульсировал зелёный индикатор готовности.

— Триста тысяч километров в секунду вас уже не устраивают? — спросил я.

— Для Луны достаточно. Для организма размером со Вселенную — катастрофа.

— Вселенная не организм.

— Представь человека, у которого нервный импульс идёт от мозга до пальца несколько лет. Он касается раскалённой поверхности, но узнаёт об ожоге, когда рука уже сгорела. Команда отдёрнуть её приходит ещё через несколько лет. Такой организм жив?

— Такая аналогия удобна только тому, кто её придумал.

— Хорошо. Свет от ближайшей звезды идёт больше четырёх лет. Через галактику — около ста тысяч. Если Вселенная когда-то была единой системой, сейчас её части почти не способны сообщить друг другу, что с ними происходит.

Кира повернула голову в нашу сторону.

Профессор заметил это и продолжил:

— Мы считаем нынешнюю скорость передачи информации естественным ограничением. Но, возможно, это не норма, а симптом повреждения.

— Вселенная больна?

— Нет.

Левин посмотрел через защитное стекло на центральную камеру.

— Болезнь предполагает, что организм ещё реагирует. А здесь одна область может разрушиться, и другая узнает об этом через миллиард лет. Никакой обратной связи. Никакой общей реакции. Только материя, продолжающая двигаться по инерции.

— И как бы вы это назвали?

Он ответил не сразу:

— Трупом.

В лаборатории стало немного тише.

— Очень большим и медленно разлагающимся трупом, — добавил профессор. — Настолько большим, что существа, возникшие внутри его тканей, успели принять распад за нормальное устройство мира.

— А мы, значит, бактерии?

— Или последние клетки, которые ещё не поняли, что организм умер.

— Оптимистичное начало эксперимента.

— Это пока не теория. Только вопрос.

— Какой?

Левин посмотрел на передатчик.

— Если Вселенная мертва, почему её остатки всё ещё пытаются передавать сигналы?

Я собирался ответить, что никаких сигналов мы не получали.

В этот момент в необработанной телеметрии появилась строка без идентификатора источника.

Я заметил её.

Поставил маркер.

И решил проверить позже.

Это была первая ошибка.

Вообще с профессором было опасно поддерживать подобные разговоры.

Через пять минут галактики становились клетками, гравитационные нити — нервами, а чёрные дыры — участками некроза. Ещё через десять минут кто-нибудь произносил слово «Бог», и научное обсуждение превращалось в спор, который невозможно было закончить ни экспериментом, ни дракой.

Я вернулся к журналу диагностики.

Ошибок не было.

Именно это меня беспокоило.

За четыре месяца ККП-4 ни разу не проходил полный цикл без предупреждений. Перегревалось охлаждение, расходились временные метки, исчезали резервные каналы. Однажды программа решила, что левая секция установки находится на сорок три наносекунды в будущем относительно правой.

Сегодня всё работало идеально.

Идеально работающая экспериментальная система — это либо чудо, либо неисправность контроля.

В чудеса я не верил.

— Андрей, — позвала Кира. — Ты опять ищешь ошибку, потому что её нет?

Она сидела через два рабочих места от меня, поджав ногу под себя. Волосы были собраны карандашом. По назначению карандаши в нашей лаборатории почти не использовали.

— Ошибка есть всегда. Вопрос только в том, найдём мы её до запуска или после.

— Очень обнадёживающе.

— Я здесь не для этого.

— Напомни, для чего?

— Чтобы после взрыва комиссия не смогла сказать, что никто не предупреждал.

Кира улыбнулась, но ещё раз проверила охлаждение.

Официально я был ведущим инженером по верификации экспериментальных комплексов.

Фактически я пытался сломать то, что остальные собирались включить.

Обычно это всех раздражало.

До первого серьёзного сбоя.

Тогда меня ценили примерно три дня.

ККП-4 находился под новым корпусом Института квантовых систем, в двадцати километрах от Новосибирска. На поверхности стояло серое здание, похожее на склад. Под ним располагались два уровня бетона, автономное питание, активное экранирование и установка стоимостью с небольшой город.

Квантовый корреляционный передатчик, четвёртая версия.

Журналисты называли его телепортом для информации.

Он ничего не телепортировал.

ККП-4 создавал две группы связанных квантовых состояний, разводил их по изолированным контурам и фиксировал корреляции с точностью, ещё недавно считавшейся недостижимой.

Передать сообщение быстрее света мы не могли.

Профессор Левин надеялся доказать другое: сами корреляции содержат структуру, которой прежняя физика не замечала.

Сегодня одна часть установки находилась у нас, вторая — в ста шестидесяти километрах от лаборатории. Мы должны были создать случайную последовательность из миллиона битов и сравнить результаты.