Чтение онлайн

Да, я утешал себя как мог. Ум мой услужливо подсказывал, что это лишь нечистые мои подозрения, у Андрея порывы самые благородные, но сердце переполнила такая горечь, что оно заныло.

Да, горечь была такая, словно моя жизнь враз и безнадежно пропала (о! господин Войницкий, смилуйтесь и простите!), а сердце ныло так, словно отлетающие надежды решили на прощание сдавить его, ласково, но неотступно.

Так что перед сном я ахнул ложку валерьянки. И долго ворочался, пытаясь найти позицию, в которой сердце перестало бы

ныть.

Утром, когда я собирался на работу, и на работе в суете начала дежурства — сдача наркотиков, получение лекарств — я как-то забыл о вчерашнем чтении и нытье сердца. Но стоило мне сесть в машину, как что-то снова вступило в сердце — нет, не нытье даже, но какая-то холодная тоска.

Так что я вспомнил сказку Андерсена — льдинка попала в сердце, и оно леденеет, все вокруг заливая тоской. Словно бы я не взрослый здоровый дядька, а нервная юная барышня, впервые разочаровавшаяся в любви. И так было в сердце холодно и пусто, что я готов был тихо постанывать. И все ерзал на сиденье, пытаясь найти удобное положение, чтоб растопить лед в сердце.

Старался отключиться, на вызовах, понятно, забывал о своих тревогах, но, как назло, день был спокойный. До семи часов только три раза и прокатился.

Но зато в семь часов!

Поступил тревожный вызов из Кашина — мальчик прыгнул с крыши и напоролся на колья забора.

Я схватил сумку и к выходу.

— Погодите, Всеволод Сергеевич, — сказала диспетчер. — Нет машины.

— А где моя?

— Наташа уехала.

— А где ее?

— На яму встала. И одна поехала на заправку. Сейчас придет.

— Ну, вы даете. В самый нужный момент прокол. Как всегда.

— Ну, подождите.

Какое-то непереносимое нетерпение вселилось в меня. Я то садился на топчан, то вскакивал с него, то метался по комнате, как по клетке. Понимал — там что-то серьезное, а я не могу выехать. Ну, я ему завтра дам! Ему — это, понятно, Алферову. Поздняя осень, вечернее время, всегда много вызовов, а он не может подстраховаться машиной. Там, возможно, мальчик висит на заборе, а я торчу здесь и не могу выехать.

Наконец, гуднула машина, и я выбежал.

— Что так долго? — спросил у шофера.

— Кончился бензин на нашей станции. Пришлось ехать в Губино. Зато оба бака заправил.

— Тогда резвее. С мигалкой и максимально.

— По такой дороге не разгонишься.

Да, больше пятидесяти километров делать по этой дороге было нельзя. Дорога чуть подмерзла, и был густой предморозный туман, тягучий и липкий.

Доехали до Кашина. Нас встречали. Велели подъезжать к дому со стороны поля. У забора толпились люди. На пальто, брошенном на землю, скорчившись, поджав ноги к животу, лежал мальчик лет двенадцати, худенький, бледный, с впечатанной гримасой боли.

— А почему в дом не внесли?

— Не дает. Кричит.

Он прыгал с крыши на сарай, поскользнулся

и упал на колья забора.

— Ты слышишь меня, дружище?

— Слышу, дядя.

— Я тебя сейчас внесу в машину. Потерпишь?

— Больно.

— Носилки! — крикнул я шоферу.

Мальчик стонал, не давая дотронуться до груди и живота. Ран не было, только ссадины, но это не утешало: могли быть и переломы ребер, и разрыв легкого, и селезенки — могло быть все.

— Кто мать? — спросил я, выглянув из машины.

— Я, — отозвалась сорокалетняя женщина.

— Вы с нами?

— Нет. У меня еще двое. Некормлены.

— Он будет лежать в хирургии.

Мы поехали. Я потянулся к наркозному аппарату, чтоб поверхностным наркозом снять боль, даже приладил маску, но тут обнаружил, что в баллоне нет закиси азота. Бросил аппарат и от бессилия протяжно, хоть и молча, выругался. Мне же мальчишку не довезти — у него сейчас начнется шок. И кляня себя, свою жизнь и свое начальство, я ввел мальчику наркотик. Понимал, что делать этого нельзя, хирургам потом будет трудно определить, что с мальчиком, но другого выхода у меня не было. Мальчик заснул.

Дежурил, на счастье, Коля.

— Хреново, — сказал он, узнав, что я ввел наркотик.

— Да уж хорошего мало.

— Что хоть ввел?

— Слабенький.

— Ладно. Все равно покуда снимки сделают, да понаблюдаем мальчишку. Не полезем ведь сходу. Но скажи своему Алферову, что он поганец. Без закиси ездить — это не дело.

— Скажу.

— Не забудь!

— Не забуду.

Только пришел в себя, только попил чай, мне новый вызов. Роды.

— Какие? — крикнул с кухни.

— Вторые.

— Давно схватки?

— Не знаю, — это все через две комнаты.

— Наши берут? — спросил я на всякий случай.

— Нет, везти в город.

— Как в город? — это уж я вбежал в диспетчерскую.

— А так. Приказ начмеда. В родильном отделении канализация лопнула. Негигиенично — все залило.

— И куда везти?

— В больницу Эрисмана.

Двадцатипятилетняя женщина, очень медлительная, с тяжелым отечным лицом ждала меня у подъезда. Сказала, что схватки через пять минут, воды не отходили.

— Нормально, — сказал я. — Думаю, рожать к утру. Не раньше.

Она села на скамейку в салоне, а я в кабину, и тут меня вызвала диспетчер.

— Всеволод Сергеевич, заодно возьмите в приемном покое мальчика.

— А что с ним?

— Аппендицит.

— А почему не к нам?

— Он городской.

Я не стал спорить — не диспетчер же, в самом деле, придумала, что лечение по месту жительства. Тем более, я все равно еду в город.

В приемном покое я осмотрел мальчика — да, аппендицит, начало его, вот и направление нашего хирурга. Так что я кучер, не более того.