Чтение онлайн

— Мерси! — с чисто парижским шиком проговорил Нарзанов, переходя, однако, тут же на русский язык. — Но мы не можем принимать подарков, добытых ценою, так сказать…

— О ля-ля! — прощебетал жизнерадостный капиталист. — Понимаю. Я тоже узналь политэкономию. Ви ошибайтес. Я есть тшесны маршанд, торговес. Де Коти лишь однофамилес. У меня тшасовой магазин всего лишь. Он парль… время есть деньги. Я не уверен, что это верно, если саглянуть мон карман.

Мсье Коти рассмеялся и дружески хлопнул философа тяжелой ладонью по колену.

В таких вот приятных разговорах путешественники провели

время до захода солнца. Четвертый пассажир, по виду нечто среднее между кооператором, заготовителем и цирковым администратором в отставке, хранил угрюмое молчание. Сосредоточенно запихивая в толстогубый рот котлету за котлетой, он обдавал всех чесночным духом, сопел и звучно чавкал. Затем старик с блеклыми, но суетливыми глазками потребовал, чтобы все вышли из каюты, и еще раз напомнил о необходимости уважать старость. Добрых полчаса он держал Нарзановых и мсье Коти за дверью. Наконец он дал команду: «Можете войти — и предстал перед спутниками в полосатой пижаме, похожий на заключенного из тюрьмы Синг-Синг.

Старик бесцеремонно потушил верхний свет, забрался под одеяло и, еще не заснув, душераздирающе захрапел. Остальные обитатели каюты сконфуженно молчали. Лишь неунывающий мсье Коти заметил вполголоса:

— Пошалуй, нам не будут досаштать мухи. Сэ тре бьен.

— Сопако! — неожиданно просипел узник Синг-Синга, закрывая глаза.

Вениамин Леонидович испугался.

— Лев Яковлевич Сопако. Заготовитель. Лев Яковлевич умолк и тут же захрапел ужаснее прежнего.

Коти улыбнулся и, откровенно разглядывая смущающуюся Настеньку, сострил:

— Вам не повезло: один вояжер иностранный, другой — просто странный.

Нарзанов кипел от ревности и возмущения. И все же он покорно выслушал историю ситуайена Коти, опоздавшего на теплоход и догнавшего его в Саратове, прилетев на самолете вместе с малосимпатичным Львом Яковлевичем.

Ночь прошла беспокойно. Сопако храпел возмутительно, с каким-то скрежетом. Вениамин Леонидович смежил очи лишь на рассвете. Но тут же ему привиделся страшный сон: эксплуататор мсье Коти проник в Высшую аттестационную комиссию и изорвал в клочки его, Нарзанова, диссертацию «К вопросу о трудах Диогена, о которых науке ничего не известно и ничего известно быть не может», а затем добился решения ВАКа поселить Вениамина Леонидовича в бочке из-под пива. Француз при этом злорадно ухмылялся, размахивал перед лицом научного работника «Мыслями о воспитании» и напевал «Лучинушку».

Нарзанов проснулся и вздрогнул. Нахальный капиталист действительно держал в руках книжку Локка «Мысли о воспитании», оставленную Вениамином Леонидовичем на столике, и что-то напевал, сияющий и донельзя цветущий. Заметив пробуждение своего попутчика, он тут же поднял невероятный шум своими бесконечными «бон жур», разбудил Настеньку и Сопако, и вскоре все четверо уже сидели в ресторане.

— Сегодня есть день мой ангель! — объявил Коти, не сводя глаз с Настеньки. — Прошу отмешать.

Инициативный и напористый француз велел Льву Яковлевичу отнести назад в каюту котлеты и затеял целый пир. Все было бы хорошо. Но беда в

том, что Коти стал одолевать Настеньку любезностями и комплиментами. Он, как видно, совсем потерял голову и говорил об этом откровенно самому Вениамину Леонидовичу.

Нарзанов страдал. Когда француз, подхватив после завтрака Настеньку под руку, повлек ее гулять по палубе, философу захотелось даже стукнуть мсье Коти в боксерскую челюсть.

— Не понимаю, — возмущался Вениамин Леонидович. — Что мешает мне проучить этого проходимца?! А, впрочем, понимаю… Мои решительные действия могли бы привести к дипломатическим осложнениям.

Нарзанова удерживали от решительных действий и другие причины, в частности, тяжелые кулаки, широченные плечи и могучая челюсть волокиты, но философ пытался внушить себе, что эти факторы второстепенные и не имеют существенного значения.

«Впрочем, — уныло убеждал себя оскорбленный муж, — сейчас наша любовь проходит горнило испытаний. Если Лапочка меня действительно любит, она наверняка даст по рукам зарвавшемуся потомку шаромыжников».

Между тем Лапочка вовсе не собиралась давать мсье Коти по рукам. Она шла навстречу ласковому ветерку и весело смеялась. Француз довольно внятно говорил по-русски, сыпал остротами и любезностями.

Настенька понимала, что ведет себя не так, как надо, что ее Веничек захлебывается от ревности и справедливо проклинает жену за легкомыслие и ветреность. Но она ничего не могла с собой поделать. Уж очень веселым и обаятельным был этот Пьер Коти.

«Дойдем до кормы и возвратимся в каюту», — зарекалась Лапочка. Однако они обошли уже десять раз палубу.

— Вы посмотрите на этот шеловек, — изощрялся ее спутник, скашивая глаза на лысого человечка в шезлонге. — Как по-вашему… может этот лысый покраснеть до корней волос?.. Нэ се па?.. Ви, Настази, из Москва?.. У меня есть знакомий. Он ошень любит пить водка… он даже своя жена-московишка называет «особая московская тридцать шесть и шесть десятий градус».

Пьер предложил присесть на плетеный диванчик.

Теплоход плыл по тихой водной глади, с легким урчанием врезаясь в желтоватые пенистые волны, и казалось, будто белый гигант с голубой полосой на трубе стоял на месте, а двигались берега. Справа берег разбегался бескрайним изумрудным лугом, за краем которого четко вырисовывался сиреневый лес. Слева нависал крутояр с прилепившейся к нему деревушкой.

— Настази! — прошептал Коти дрогнувшим голосом, — же вузэм… Понимайт?

Лапочка не изучала французского языка. В стоматологическом институте ее обучали немецкому, которого она также не знала. Но «же вузэм» она поняла и залилась румянцем от смущения и удовольствия.

«Достукалась! — упрекала она себя. — Как же мне выкрутиться? Сказать Веничке… О! Это будет ужасно. Веничек такой нервный, он не перенесет! Что делать?!.»

— Настази… мон шер ами!..— шептал француз.

Неизвестно, чем бы кончилась беседа на плетеном диванчике, если бы из-за поворота не показался англичанин с льняными волосами. Поискав глазами, он обнаружил Коти с Лапочкой, услышал «мон шер ами», обращенные к Настази, и со своим извечным «О!» бросился к диванчику. Видно, ему надоело объясняться с помощью единственного междометия.