Ночь в Кэмп Дэвиде
Шрифт:
Ужинал Джим один. Кусок холодного мяса показался ему безвкусным, и он отставил тарелку почти нетронутой. Вместо этого он выпил два стакана молока и, покопавшись в холодильнике, обнаружил там пинту шоколадного мороженого. Марта избегала заходить на кухню. Из комнаты Чинки доносился обычный разноголосый шум. Она разговаривала по телефону с какой-то подругой. Джим вдруг почувствовал себя чужим в своём доме. Он медленно ел мороженое, стараясь отдалить момент, когда они с женою останутся наедине. Потом он прошёл к себе в кабинет и попытался читать, но, пробежав невидящими глазами по одним и тем же столбцам журнала, понял, что всё равно ничего
Войдя наконец в спальню, он увидел, что Марта лежит на кровати, отодвинувшись к самой стенке. Когда он улёгся, между ними осталось расстояние шириною почти в фут. Середина кровати оставалась пустой и холодной, как свежевыпавший снег. Марта дышала ровно, но напряжённо, и Джим понял, что она не спит, просто притворяется. Он хотел притянуть её к себе, как делал каждую ночь, но не мог заставить себя пошевелить рукой. Так они и лежали молча и настороженно, и их дыхание билось о невидимую стену, выросшую между ними. Наконец она обернулась и заговорила. Голос её был безжизненным:
— Джим, я знаю, что в последнее время тебя что-то тревожит. Я это почувствовала давно, с тех пор как мы вернулись из Айовы. Может, ты мне расскажешь?
— Я давно уже собирался, Марта. Меня это чёрт знает, как тревожит. Я хочу рассказать тебе обо всём, но не могу.
Опять наступило молчание. Стена по-прежнему стояла между ними, высокая и непроницаемая.
— Джим, — сказала она чуть слышно, — я знаю, как её зовут.
Он молчал. Он слушал, как сильно колотится его сердце, и ждал.
— Я ведь знаю об этом уже больше месяца. Узнала задолго до того, как мы с Джейн уехали в Десмон.
— Марта!
Он почувствовал себя потерянным и безвольным, и это напомнило ему о том случае, когда ему сделали в спину укол против полиомиелита. Когда игла вонзилась в тело, оно вдруг обмякло, и Джима охватило непередаваемо гнетущее чувство, словно из него вдруг вытянули все силы огромным насосом. Ощущение это длилось несколько секунд, но показалось ему бесконечным. Так было и теперь.
Наконец Джим неловко коснулся рукою спины Марты. Он нашёл в широком рукаве батистовой рубашки её маленькую руку и крепко сжал её.
— Марти, всё, что я могу сказать тебе сейчас, это что я очень люблю тебя. Я совершил страшную ошибку, не сознавал, что делаю, но с этим уже покончено, давно покончено.
Когда он сказал «давно», он действительно верил в это, потому что минувшие три недели казались ему сейчас вечностью. И в эту минуту он всем сердцем жалел, что вообще встретил Риту.
— Но если с этим давно всё покончено, — Марта уткнулась в подушку, отчего слова её звучали еле слышно, — то почему же сегодня днём ты… был у неё?
— Я не могу тебе этого объяснить, Марта. Тут всё перепуталось с другими делами, с делами, связанными с государственной безопасностью. Когда-нибудь я расскажу тебе обо всём, но только не сейчас. Тебе придётся просто поверить мне на слово, Марта!
Этот ответ вырвался у него непроизвольно, но он тут же принялся анализировать причины, по которым отказывался сказать Марте всю правду. Было бы естественно рассказать ей всю эту невероятную историю о президенте Холленбахе с начала до конца, но он знал, что Марта увидит в ней только фантастический вымысел. Президент — сумасшедший? Она бы немедленно решила, что он выдумал всё это, чтобы отвлечь её внимание от своей любовной связи с Ритой. И если рассказать ей всё, то как объяснить, где и при каких обстоятельствах слышал он
Марта молчала. Джим непроизвольно напрягся как туго натянутая пружина. Тело его стало горячим и сухим, в горле пересохло. Он вылез из постели и прошёл в ванную. Покопавшись в аптечке, он разыскал коробочку со снотворным, проглотил таблетку и запил её глотком воды. Очутившись опять в постели, он обнаружил, что стена между ним и Мартой не исчезла.
— Джим, — прошептала Марта, — чего бы только я не отдала, чтобы снова верить тебе!
И он понял, что эта женщина, которая лежала сейчас рядом с ним, уже не та весёлая, щебечущая хохотушка, которая беспечно порхала от одной забавы к другой. Новая Марта была далёкой, отчуждённой, замкнутой. Он положил ей руку на бедро, но она сбросила её и перевернулась на живот. Потом уткнулась лицом в подушку и тихо, беспомощно заплакала. Плач её постепенно становился всё громче, и, наконец, всё её тело стало содрогаться от конвульсий. Джим почувствовал, что подушка стала мокрой от её слёз. Он обнял Марту и привлёк к себе. Она не сопротивлялась, безучастно покорившись его объятиям. Постепенно рыдания её перешли в прерывистые всхлипывания, а затем и вовсе прекратились. Потом она придвинулась к нему, дыхание её стало тихим и ровным, и она заснула, прижавшись к мужу, как засыпала каждую ночь вот уже более четырнадцати лет.
Джим долго не мог заснуть, в голове у него мелькали смутные образы. Видел он маленькую хрупкую Марту, придерживающую воротник пальто, видел Риту, чопорно выпрямившуюся в кресле своей гостиной, видел Пата О’Мэлли в клубах сигарного дыма. А потом в его сознании вдруг стремительно возникла и пропала тёмная комната, громадное окно и бесконечный снежный покров, простирающийся от Аспен-лоджа до горизонта. Прошёл почти час, пока таблетка начала оказывать действие.
На следующее утро он встал разбитый и невыспавшийся. От нестерпимой боли гудела голова, раздражало каждое прикосновение электрической бритвы к коже. А когда он уже складывал бритву, его неожиданно поразила новая мысль.
Ну конечно, это был единственно возможный благопристойный выход! Как это ему раньше не пришло в голову? Ведь всё так просто. И пока он не сделает этого шага, положение его будет оставаться некрасивым и нелепым. Приняв это решение, он сразу почувствовал себя лучше и неспешно закончил свой туалет.
Чинки уже умчалась в школу, и Марта сидела одна за накрытым к завтраку столом. Лицо её было хмурым. Перед прибором Джима уже стояла дымящаяся чашка кофе. Марта пододвинула ему утренние газеты. Обычный утренний ритуал оставался неизменным, ничто не напоминало о минувшей ночи.
— Президент собирается встретиться с Зучеком, — заметила Марта.
— Знаю. Поэтому мне и пришлось разговаривать с О’Мэлли вчера вечером…
Он встретился с ней взглядом и осёкся:
— Вот что я хотел сказать тебе, Марти! Я не стану выставлять своей кандидатуры в вице-президенты, и наплевать мне на то, что подумает Марк Холленбах. Я сейчас же ему об этом скажу, сразу после завтрака.
Белёсые ресницы Марты опустились, она старалась не смотреть в его сторону. Он сначала нахмурился, но потом понял. Ну, конечно, она решила, что он не может баллотироваться в вице-президенты из страха, что выплывет наружу его любовная связь с Ритой.