Ноа
Шрифт:
Как оказалось, подъём в купол Сакре-Кёр был чертовски медленным процессом. Люди перед нами явно не очень часто тренировались, а остановиться было негде. На самом деле, чем выше мы поднимались, тем становилось всё уже.
На последних ступеньках даже я выдыхался, и влезть было практически невозможно. Низкий потолок, плохая вентиляция, неровные ступеньки, и все были истощены. Но мы добрались, и когда вышли наружу и бросили первый взгляд на вид, я понял, почему храм заполнен туристами.
Я усмехнулся, странно счастливый,
Солнце выглядывало из-за облаков, когда мы вышли на смотровую площадку, которая окружала купол. И каменный балкон, врезанный в здание, обеспечивал нам вид на город в триста шестьдесят градусов, и глаза Джулиана загорелись.
Это было головокружительно, без вранья. И он, и Париж.
Пока он делал несколько снимков на свой телефон, я подошёл к нему сзади и обвил его руками за пояс. Он только на секунду замер, может, привыкая к моему желанию быть ближе. Чёрт, всегда быть ближе. Я жаждал этого.
Мы могли видеть на мили вперёд, но я смотрел на него.
Я вспомнил день похорон. Он вышел из машины в ужасном виде. Поражённый скорбью и отчаянием. Тогда он был моим племянником, вроде как. И если бы кто-то сказал мне, что однажды я буду смотреть на него и верить, что он самая прекрасная душа и самый сексуальный человек, которого я когда-либо видел…? Я бы подумал, что этот человек под кайфом или сошёл с грёбаного ума.
Я прижался губами к его плечу.
— Ты делаешь меня счастливым, Джулиан.
— Эм, — он неловко хохотнул. — Я это чувствую.
Я усмехнулся. Может быть, я немного возбуждался. Не моя вина.
— Я говорил не об этом счастье, — я оставил ещё больше поцелуев вдоль его шеи и линии волос.
Он выдохнул и развернулся в моих руках. На его лице отражалась неуверенность.
— Почему ты мне это говоришь, Ноа?
Я убрал локон волос с его лба.
— Потому что я хочу, чтобы ты знал, — теперь меня злило, что раньше я не был с ним более открытым. Он заслуживал это.
— Я, эм... — он с трудом подбирал слова, к его щекам прилил жар. — Думаю, с другой стороны мы должны увидеть Эйфелеву башню.
Я слегка улыбнулся и сделал шаг назад. Последнее, чего я хотел, так это спугнуть его, и он определённо не был готов говорить. Я немного подожду. Часа хватит, верно?
Я был готов к любому исходу, будь то отвержение или взаимность. Я мог признать, что чувствовал, что всё идёт к отвержению от него, но, тем не менее, мне нужно было знать. Иначе не будет никакого движения вперёд.
Мы посмотрели на Эйфелеву башню с другой стороны купола, и я даже попросил туриста сфотографировать нас с Джулианом вместе. Я улыбался и целовал его в висок, а он улыбался и краснел, пытаясь при этом выглядеть собранным. С поразительным видом Парижа на заднем плане, это стало моей новой заставкой на телефоне.
За это Джулиан одарил меня ещё одним недоумённым взглядом.
В конце концов, мы снова начали спускаться
Но разбирать ничего особо не осталось. Там был просто... хлам.
Лестница, которая вела вниз, была такой же узкой и тесной, как и та, по которой мы поднимались, но спускаться было легче, и времени ушло намного меньше, чтобы снова оказаться внизу. Спустившись, мы особо не разговаривали. Джулиан прикурил сигарету, а я промолчал.
Было не время.
— Я пойду внутрь, ладно? — я засунул руки в карманы и после его кивка вошёл в храм. Несмотря на толпы туристов и то, что я особо не был привязан к религии, меня это тронуло. Было тихо и мирно, повсюду горели свечи, и скамейки были заполнены верующими, склонившими головы.
Без обмана, моя мама явно пролила здесь слезу или две. Она всегда была эмоциональной.
В груди стало тяжелее.
Я зажёг одну из этих чёртовых свечей, бросил пару евро в коробку, а затем нашёл пустую скамейку в задних рядах.
Во мне роились мысли и эмоции, и я не знал, с чего начать. Это было глупо. Мне поговорить с родителями? Они не могли меня слышать, чёрт возьми.
Джулиан прошёл мимо меня, выбирая скамью ближе к алтарю.
Я вздохнул и провёл рукой по лицу, понятия не имея, что здесь делать. Наверное, я думал, что всё получится естественно. Я подумаю о какой-нибудь хрени, скажу своим родителям, что скучаю по ним, и на этом всё.
Пожилая дама позади меня сказала что-то на итальянском, но у меня было ощущение, что она говорит со мной, так что я посмотрел через плечо и сказал ей, что ничего не понял. Одна из двух фраз, которые я знал на итальянском, другой была просьба налить ещё пива.
Она тихо рассмеялась, в её глазах была видна молодость, которой больше не было у её тела.
— А… como se dice*… вы, а, напряжены? (прим. «como se dice» — итал. «как сказать»)
— Да, полагаю, можно и так сказать, — признался я с кривой усмешкой. Но она довольно быстро исчезла. — Я не знаю, что делаю. Я особо не молюсь.
Не было необходимости говорить ей, что я не верил в бога.
— Вы можете… — не найдя слов, она похлопала себя по груди — или по сердцу. — Оно говорит. Кто-нибудь послушает, — она твёрдо кивнула. — Вы… слишком молодой и красивый, чтобы тревожиться. Si?
Я тихо хохотнул.
— Может быть. Si, grazie.
«Кто-нибудь послушает, а?»
Она ещё раз кивнула мне, после чего взяла свои чётки и склонила голову, чтобы помолиться.