Нищета. Часть вторая
Шрифт:
Щеки Бланш порозовели.
— Хорошо, я поеду.
Ее послушание восхитило иезуита.
— Видите ли, возлюбленная дочь моя, — продолжал он, — у нас достаточно агентов, чтобы выследить этих смутьянов. Но все наши люди уже в большей или меньшей степени у них на подозрении, а потому не могут быть нам полезны. Нам нужен соглядатай в самой крепости, бдительное око, неусыпно следящее за махинациями наших противников, опасных уже потому, что они не болтливы. Постарайтесь вступить в их тайное общество и так близко сойтись с ними, чтобы они ничего от вас не скрывали.
— Но не кажется ли
— Вы будете вести такую замкнутую жизнь, что об этом никто не узнает. В Англии вы сможете в случае надобности переменить имя. Кроме того, повторяю, это ненадолго.
— Пусть все будет так, как вы желаете, отец мой, — сказала Бланш, низко поклонившись. Девис-Рот не заметил насмешливой улыбки, промелькнувшей на ее лице.
Приготовления к свадьбе Гектора шли своим чередом, хотя г-жа Руссеран изо всех сил старалась ей воспрепятствовать. Жених прочел еще несколько публичных лекций на тему о необходимости укрощать свои страсти… Однако вскоре ему помешал неприятный инцидент.
Письма вдовы Микслен, в которых она сообщала о словах бредившей Софи и просила начать следствие, оставались без ответа; тогда она решила взяться за дело сама. Тетушка Николь знала, что де Мериа — председатель благотворительного комитета, и обещала помочь добиться от него объяснений. Женщины дождались на улице, когда он выйдет, закончив лекцию. Преградив ему дорогу к фиакру, тетушка Николь обратилась к нему:
— Сударь, вот несчастная мать, нуждающаяся в вашей помощи!
Граф, находясь под впечатлением собственного красноречия, воскликнул, как истый благотворитель:
— Вы хорошо сделали, что привели ее! Я заранее готов удовлетворить ее просьбу. Что вам нужно, голубушка?
— Я желала бы узнать, сударь, — ответила вдова, — почему Софи Бродар так часто упоминала в бреду имя моей пропавшей дочери, Розы Микслен. Мне хотелось бы выяснить, не могут ли попечители приюта Нотр-Дам де ла Бонгард сообщить мне что-нибудь о судьбе Розы?
Услышав это имя, де Мериа кинулся к карете, грубо отстранив обеих женщин.
— Ого! Какую рожу скорчил этот оратель! — заметил случившийся поблизости маленький оборвыш с лукавой физиономией и рыжеватыми волосами. Ветер трепал его лохмотья.
Старик, к которому обратился мальчуган, ответил не сразу: он дремал, стоя на краю тротуара. Вдруг, очнувшись, он поднял свою палку с крючком.
— Идем, сынок! — сказал он.
Мальчик последовал за ним.
Сын гильотинированного (вы его узнали, читатель?) сделался тряпичником и решил воспитать приемыша, с которым не расставался после встречи с ним в полицейском участке. Двое бродяг, старый и малый, привязались друг к другу. Ненавистный Николя уже не мог эксплуатировать мальчугана, как бедняжку Пьеро. Завидев «виконта д’Эспайяка», тряпичник тотчас же переходил со своим приемышем на противоположную сторону улицы.
XXII. В склепе
Когда Клара вернулась с дядей в Дубовый дол, крестьяне заканчивали ужин. Услышав стук колес, они вышли из своих хижин, так как любили не только старого кюре, но и его племянницу.
— Барышня
Войдя в дом, аббат сделал тот же знак экономке, которая засеменила им навстречу, поглядывая исподлобья своими маленькими черными глазками, словно насторожившаяся крыса. Тетушка Тротье отпрянула, как и дети. Бледное лицо Клары, ее лихорадочно блестевшие глаза подтверждали, что ее дядя не ошибся.
С этого дня для Клары началась мучительная жизнь: ее поместили в комнату, окно которой снаружи закрывалось ставнями; дверь запирали двойным поворотом ключа.
— Пока ей нельзя встречаться с людьми, — заявил аббат. Он позволял племяннице лишь ненадолго выходить вместе с ним в сад, оголенный зимними ветрами, или посидеть в его обществе у камина.
Когда-то девушка наполняла радостью весь дом: сейчас этого и в помине не было. Но все же бедная Клара постепенно приободрилась. Она прошла уже через столько испытаний! Несмотря на любовь к дяде, в ней созрело намерение убежать за границу, откуда она могла бы обратиться с призывом к родственникам несчастных жертв «благотворительности».
В помешательстве Клары никто не сомневался. Поговаривали, что старик, гордившийся способностями племянницы, заставлял ее учиться сверх всякой меры. Но этим слухи ограничивались; обоих жалели, не интересуясь подробностями. Тетушка Тротье находила, что девушка чересчур спокойна для сумасшедшей; но ведь, если бы имелась хоть малейшая надежда на излечение, аббат, наверное, послал бы за докторами.
Дядя очень мало говорил с Кларой; та, отпугнутая его холодностью, не решалась подойти к нему, и это было ей больнее всего. Но однажды вечером, когда племянница, пожелав ему спокойной ночи, удалилась к себе, аббат сам, против обыкновения, вошел в ее комнату.
— Клара, дитя мое, мне надо с тобой поговорить, — сказал он.
Удивленная и обрадованная, она, плача, бросилась ему на шею.
— Послушай, Клара! Если ты хочешь, чтобы я любил тебя как прежде, подпиши вот это. Я слишком много страдал последнее время, и жить мне, я чувствую, уже недолго. А ты еще молода, бедная моя девочка, и мне хочется, чтобы ты осталась в живых.
С этими словами он вынул из кармана черновик письма.
— Тебе нужно переписать и подписаться; потом мы отправим это письмо. Лишь при таком условии ты можешь пережить меня.
Клара прочла следующие строки:
«Г-же Эльмине Сен-Стефан.
Ко мне вернулся рассудок, и я прошу у вас прощения за свой бред, плод больной фантазии. В приюте Нотр-Дам де ла Бонгард я не видела ничего такого, что было бы достойно осуждения, и свидетельствую об этом. Я готова, сделать подобное признание и его преподобию Девис-Роту.
— Я никогда не подпишу этого, дядя! — воскликнула Клара. — Это ложь! Я не умалишенная и своими глазами видела все, о чем говорила!