Чтение онлайн

– Я это знаю…

– Между прочим, твоя тайна все еще в сохранности.

Без лишних слов Фрэнси достает из выреза майки цепочку и показывает висящий на ней ключ.

– Ты прекрасно справляешься.

И неожиданно она улыбается, уже открыто, будто это бог весть какой комплимент.

– Хочешь, чтобы я вернула а-н-к?

– Нет, - поспешно качаю головой, - не хочу. Храни его и дальше.

Тогда Фрэнси снимает цепочку с шеи и кладет мне на ладонь.

– Так будет правильно.

Некоторое время мы идем в молчании, она прерывает его первой:

– Ты был его пациентом?

–

С чего ты взяла?

– С того… что ты вряд ли мог быть его другом.

– Я этого никогда и не говорил.

Фрэнси снова замолкает, пока я наконец не спрашиваю:

– Тебе что, совсем не любопытно?

– Немного, но… Что бы ни было - это его дела и твои.

Я смотрю на ее красивый профиль, позолоченный отсветом фонарей, и впервые мне хочется стать человеком хоть на миг. Чтобы увидеть ее глазами смертного, который может пригласить на ланч и встретить с ней рассвет.

– Он может тобой гордиться…

– Надеюсь, так и есть, - отвечает она просто.

Я провожаю ее до более-менее людного места. Неплохо бы посоветовать ей не шататься здесь, когда стемнеет… но, думаю, это бесполезно.

На прощание она делает жест, будто хочет послать воздушный поцелуй. Но в результате просто машет мне рукой - совсем как тогда, в детстве.

Исчезнув в зарослях, неспешно иду до самого водоема, бездумно напевая: “…sadamerareta namida wo, hitomi no oku tojite mo… аnata wo mabuta ga oboeteruno…” - навязчивая песенка из “Василиска”, одного из любимых аниме Лайнуса. Кажется, это значит “несмотря на слезы, застывшие в глазах, призрак твой не покидает памяти”, пардон за мой японский. Как многие прирожденные убийцы, он бывает до жути сентиментален.

Всю дорогу меня преследуют едва слышные шуршащие шаги во тьме, невесомые, словно движение самой тени. У берега секунду смотрю на ключ, а потом забрасываю его подальше, почти наслаждаясь звуком, с которым он коснулся воды.

Потом сажусь на первую попавшуюся лавочку и закуриваю.

– Лайнус, - говорю наконец негромко.

Молчание, позади замер самый тихий шелест листьев и травы.

– Не прячься.

Он делает едва слышный шаг вперед и снова застывает прямо у меня за спиной.

– И не сердись. Ты же знаешь - я люблю только тебя и ни на кого не променяю.

Проходит несколько секунд, прежде чем руки обхватывают за шею, щека прижимается к щеке.

– Правда? Любишь меня?..

– Конечно, правда, - отвечаю, вынимая изо рта сигарету.
– Не любил бы - давно свернул бы на хрен шею…

Разумеется, это не ложь - конкретно на сегодня, а смотреть в будущее не в моих правилах, да и не в его. Я целую его в локтевой сгиб - там, где остался шрам от давнего знака моего внимания… И вспоминаю, как у нас было впервые, много позже рождественской ночи, его острое желание и почти пугающую готовность отдаваться. И как я не сдержался и был жёсток, а он молча плакал, но не просил остановиться. И как не скоро после этого перестало дрожать прижатое ко мне тело, даже во сне.

– Иди поближе.

Лайнус садится на лавочку со своей стороны, не размыкая рук, только прикуривает от моей сигареты, и снова кладет подбородок мне на плечо.

– От тебя пахнет живой кровью. Кто-то заплатил за твое плохое настроение?

–

Скорее за твое хорошее, - фыркает он.
– Не беспокойся, я был осторожен.

Да… рациональный и осторожный, семь-раз-отмерь-Лайнус остался в прошлом, теперь таковым все чаще приходится бывать мне. Он вообще очень легко убивает - дважды пролив кровь еще при жизни, мой мальчик вряд ли и тогда сильно мучился совестью. Я отчего-то думал, что с ним будет больше проблем.

Проблем… Я вдруг снова вспоминаю - тот момент откровения, когда менялся Лайнус, и тот непрекращающийся кошмар… Как мне запомнилось по собственному опыту, первый день проходил почти без перемен, не считая настроения будто под экстази, а тошнило меня только на второй день, и то часа три, не больше. С Лайнусом все происходило гораздо быстрее, уже к концу первой ночи он не вылезал из ванной больше чем на пять минут, а потом и совсем перестал выходить. Он пил воду и его рвало и рвало, бесконечно, жутко, у него глаза впали, а кожа стала как у Лоры Палмер в целлофановом мешке. Не знаю, кто тогда был напуган сильнее … По логике, можно было позвонить собственному прайму, но мне это даже в голову не пришло. Я позвонил Саэмону. Он выслушал, а потом сказал:

– Наверное, поздно спрашивать, хорошо ли вы подумали?

И вот тут от страха, злости и бессилия я чуть не разревелся, честное слово.

Саэмон сказал, что такое редко, но случается… и подобное было с какой-то его подругой Пенни… до меня только потом дошло, что он имел в виду Мастера Иллинойса и Пенсильвании. Это должно было обнадежить - если бы я хоть что-то на тот момент соображал. Он посоветовал поить теплой водой с солью, побольше, пока не закончится тошнота. Только она все не заканчивалась.

К концу третьего бессонного дня я запирался в комнате и наматывал мили из угла в угол, борясь с желанием прикончить его и разом наши мучения… а потом все вроде немного притихло, и я вышел. Лайнус был на кухне, и от того, что он делал, у меня кровь в жилах свернулась. Он пил - СОК ИЗ ПАКЕТА. Тот самый, который покупал, пока еще был жив. Может, просто сам себя не помнил после такого шока, но мне на тот момент было пох… Я выбил пакет из его рук, а потом от души врезал по лицу пару раз и затолкал назад в ванную. Там его снова начало выворачивать - и немудрено - а я сел на пол прямо в прихожей и так сидел, закрыв уши руками и едва ли не раскачиваясь, как полный псих.

Где-то через полчаса я так глубоко погрузился в этот транс, маслянистый и непроницаемо-черный, словно нефтяное озеро “Города грехов”, что едва осознал - в ванной наступила тишина. Потом звук льющейся воды, а еще чуть позже - шаги за спиной.

Лайнус выглядел уже немного лучше, хотя стоял, покачиваясь, будто вот-вот упадет.

– Прости меня, пожалуйста, - прошелестел он еле слышно, почти по слогам, - не знаю, что на меня нашло…

Его светлые волосы намокли, вокруг глаз и рта синева, на щеке - еще след моей пощечины. А сами глаза были прозрачными и такими несчастными, что на меня лавиной накатила бесконтрольная жалость. И нежность. И стыдно стало ну просто оглушающе… Он все-таки не удержался на ногах, я поймал его и опустил на пол, прижимая к себе, укачивая, целуя куда придется и ощущая при этом столько счастья, что можно было осчастливить три четверти Манхэттена, и еще бы хватило на Гарлем.