Чтение онлайн

Она первая заговорила со мной, когда мы стояли в очереди на раздаче патронов.

— Мы знакомы. Ты помнишь?

— Конечно, помню. Могу сказать тебе, сколько ножек у стола в кафе в Панама-Сити.

Она засмеялась.

— Бывает, что память — плохой товарищ. Иногда чем скорее забудешь, тем лучше.

Получив патроны, мы решили посидеть немного в тенечке под раскидистым деревом на площади.

— Наверно, это красивый город, когда тут не воюют. Город, где можно любоваться заходом солнца и чтобы в спину дул ветерок с озера.

— Да, это красивый город. Я родом отсюда.

— У тебя здесь семья?

— Не будем про это говорить.

— Ладно. Не хочешь — не будем. Последний вопрос… А где тот, с кем ты была, когда мы встретились в Панама-Сити?

— Погиб.

Он получил распоряжение продвигаться с бойцами к западу, колонна должна была освободить из клещей противника город Блуфильдс [84] .

Силы Эдена Пасторы [85] пошли в наступление с юга, из Сан-Хуана-дель-Норте [86] , ну а ее сердечный приятель за семь лет партизанской войны в этих лесистых местах изучил каждую тропку. В результате трех стычек они заняли Хуигальпу [87] и оттуда стали продвигаться к Раме [88] , где национальная гвардия подстроила им ловушку и заставила отойти к болотам. После нескольких авиационных атак противника его вместе с немногими уцелевшими взяли в плен. С них заживо содрали кожу и убили.

— Жалко, — только и всего, что я смог сказать.

— Мне тоже. Хотя мы уже расстались, — сказала она, медленно выговаривая слова.

— Ты одна?

Она без слов дала понять, что да, и я, погладив ее лицо, закрыл глаза.

Когда я вернулся, солнце палило вовсю, и слава бету, иначе хоть пропадай от москитов.

В этом помещении, сооруженном из оцинкованного железа, гвардейцы Сомосы держали пленников. Теперь оно пригодилось нам для той же самой цели, и легко вообразить, какая там непереносимая духота.

Меня поставили караулить пленного, которого ранним утром должны были судить. Все, что я знал о нем, — это что он «ухо», то есть стукач сомосовских гвардейцев, по его вине погибло много наших бойцов и не один десяток мирных людей, повинных лишь в том, что они проживали в Ривасе. Приставив ружье к каменной ограде, я уселся на гравий. Хотелось пить, и оглядевшись, я вытащил из кармана рубахи бутылку рома.

Бойцам Национального фронта пить спиртное запрещено, то есть формально запрещено, но всегда находился способ раздобыть бутылочку. Хорошая вещь этот никарагуанский ром: крепкий и сладковатый, с терпким привкусом тростника, который долго держится во рту. Мне их ром очень по душе, но совсем не по душе было караулить пленного. В бутылке оставалось немного. Это была плоская бутылка, которую городские в мирное время берут с собой на скачки или в поездки.

До чего все надоело — сторожи этого типа да еще прячь бутылку от чужих глаз.

Усевшись, я подумал, что более всего мне б хотелось сейчас оказаться у себя в Кито, зайти в кафе «Маноло», что у самого начала проспекта Амасонас.

Там было хорошо. Ты мог спокойно занять столик под навесом с рекламой сигарет Camel, спросить виски со льдом и сидеть сколько влезет, листая газеты, или просто глазеть на людей. Иногда к заборчику подойдет знакомый и спросит:

— Ну как? Что делаешь вечером?

— Не знаю. Пока нет планов.

— Вот и ладно. Встретимся сегодня в «Чарпентьере» или попозже в «Полярном медведе»?

— Идет. Так и сделаем.

Отлично готовили в «Чарпентьере», а «Полярный медведь» — это темный подвальчик, который облюбовали певцы и неудачливые тореро. Хорошее было место, сиди себе до рассвета, пока не выпьешь последнюю рюмку канеласо [89] .

Я закурил, и человек за стеной подал голос:

— Может,

дашь одну, браток.

Я озлился на этого типа — вот нюх, черт побери. У меня остались считанные, и поди потом найди хоть какие-то. Но я знал, что такое сидеть в заключении и как мучительно там без курева. А кроме того, это последние часы его жизни.

— Бери.

Я просунул ему зажженную сигарету через щель под дверью.

— Спасибо, браток.

— Какой я тебе браток!

— Все мы братья. Каин и Авель тоже были братьями.

— Молчи.

Пленный больше ничего не сказал, и так оно было спокойнее.

Я думал и думал о женщине. Мы вместе пообедали в полдень. Она повела меня в дом, где вход был в стене через дыру от пушечного ядра. Внутри я увидел двух старых женщин. Уставившись на меня, они лукаво заулыбались беззубыми ртами.

— А ты не здешний, компа [90] , — сказала одна из них.

— Нет. Я из тех мест, что чуть дальше к югу, — ответил я.

Они приготовили тортилью и в маленьком глиняном кувшине принесли вареную фасоль. А потом оставили нас одних.

— Жаль, нечего выпить, кроме воды.

— А я выпью с удовольствием, — сказал я, вытаскивая бутылку с остатками рома.

— Ты можешь пить ром за обедом?

— Нет. И воду тоже не могу. От нее все кишки в глистах.

— Подожди. По-моему, есть немного кофе.

Она склонилась над печью, и я обнял ее за талию.

Я почувствовал тепло ее мягкой спины и стал целовать в затылок.

— Осторожно, могут прийти старухи.

— Ну и что? Для чего мы затеяли революцию? Для нашей свободы, правильно? И вся эта сволочная война для чего? За ради свободы, так или не так?

— Ты не понимаешь.

— А чего тут понимать!

Она меня поцеловала, ну а я пообещал прийти к ней на ночь.

Солнце жарило нещадно. Временами я думал о пленном, о том, что он совсем испекся в сарае, но сразу откидывал эти мысли. Дело не мое, и мне бы век тут не быть. Я проклинал эту окаянную войну, в которую влез по своей воле. Будь она неладна, эта чертова война. Кто думал, что она так затянется. Кончилось тем, что я заговорил первым.

— Хочешь закурить?

— Если дашь мне одну сигаретку, браток.

— Тебе сказано, не называй меня так!

Я зажег сразу две и одну просунул через щель.

— Спасибо, браток.

Мне стало смешно.

— Ну ладно, брат, бери. — Я сунул ему бутылку в просвет между дверью и землей. — Выпей глоток, не все.

— Спасибо, брат. Я не пью.

— А нельзя узнать почему?

— Потому что я евангелист, браток.

— Ну и черт с тобой!

Рубашка прилипла к моему телу, и сапоги жали отчаянно, как всегда. Я пытался думать о других вещах, о других местах, чтобы не так мучила эта страшная жара. Думал, к примеру, о том, как бы хорошо сесть в лодку и поплыть к середине озера в сторону архипелага Солентинаме [91] , но это бредовые мысли. Гвардейцы патрулировали на озере день и ночь и со своих лодок стреляли чертовски метко. Я перенесся мыслями в Коста-Рику, в маленький уголок Европы, что находился в нескольких километрах от Моравии [92] . Его однажды вечером мне показал Эстебан. Это, по сути, был лес всего в полгектара, где протекала речушка, богатая форелью, и если выпадало свободное время, мы ходили на рыбалку, а потом, в тени деревьев, ели жареную форель, запивая ее чилийским вином.