Невидимые, Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич

Невидимые

на обложку

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич

Шрифт:

Под утро, когда пешехода влечет к обиде и смертной тоске, явился и мне карамазовский черт с бутылкою спирта в руке. Пускай я не против амуровых стрел, но этого гнал бы врага, когда бы так жалко дурак не смотрел, под шляпою пряча рога. К тому же и выпивка… Черт, говорю, с тобой, омерзительный дух. Мы примем стаканчик, и встретим зарю, а там и рассветный петух зальется победною трелью — и ты, монахам внушающий страх, как крыса позорная, юркнешь в кусты, исчезнешь в межзвездных полях. За окнами слышалось пенье дождя — потоки младенческих слез. Вернулся он с кухоньки, спирт разведя, и даже стаканы принес. Я дал ему сыру, и дал помидор, и с легким стесненьем в груди — давай, говорю, мой ночной прокурор, пластинку свою заводи. И с места в карьер негодяй у стола, сто

грамм осушивши со мной, промолвил: «Душа твоя так же тепла, как этот напиток дурной. Должно быть, технический, черт подери, нечистый, как, впрочем, и я. И ты, сочинитель, гори не гори — ужасен итог бытия!» Смолчал я, и налили мы по второй, храни нас всесильный Юпитер! И выпил мой богопротивный герой, и губы змеиные вытер. «Смирись навсегда, горделивый поэт, — смеялась хвостатая пьянь. — Бессмертья блаженного, в общем-то, нет, а есть — только сущая дрянь. Когда соловей распевает свой гимн заре, это чушь или ложь. А правда одна: ты родился нагим, таким же и в землю уйдешь. Засим не поможет тебе ни Минюст, ни влажный российский язык, ни важного Гегеля бронзовый бюст, ни тонны прочитанных книг». Но я отвечал ему: «Братец, шалишь!», себя осеняя крестом. «Смотри, например, как летучая мышь парит над осенним мостом. Как белая лошадь арабских кровей гарцует над трупом холодным. Как ловко влечет стрекозу муравей на радость личинкам голодным. Допустим, пророк презираем и наг, но в силу написанных строк останусь навек я в иных временах, а значит, я тоже пророк!» И так от души показал я ему, что бедный козел и нахал исчез, испарился в дождливом дыму — и даже бутылки не взял.

*** Вот гуляю один в чистом поле я, с целью сердце глаголами жечь, и гнездится в груди меланхолия, а по-нашему — черная желчь. Жизнь постылая, что ты мне выдала? Ведь не просто я пел-ковылял, — хлопотал, мастерил себе идола, резал, красил, на гвоздик цеплял. Здравствуй, бомж венценосный, со взором горящим, легкий, как шар голубой! Знаешь нашего главного ворога? Не слыхал? Ну и Брюсов с тобой. Снежно, влажно на улицах жалкого городка, и свобода сладка, удивляйся, взвивайся, помалкивай, покупай сигареты с лотка — но какого ни высветишь гения в тесноте отступающих лет, в переломленном нет просветления и в истлевшем сомнения нет.

*** Медленно, медленно гаснет несытый ночной очаг, Где-то на севере дева читает Библию при свечах. Бог говорит мятежному вестнику: «Успокойся!» Где-то на севере, где подо мхом гранит блещет слюдою синей и воду озер хранит, верстах в востоку от Гельсингфорса. Где-то на севере — был, говорят, и такой зачин. Если поверить книге, извечный удел мужчин — щит и копье, а женщин — шитьё, да дети неблагодарные, с собственною судьбой (девочкам — вдовьи слезы, мальчикам — смертный бой). Дева читает книгу, матушка чинит сети, добрый глава семейства, привыкший спать у стены, (руку под щеку, на столик — трубку), обычные видит сны — нельма и чавыча, да конь вороной, наверно. Свечи сгорают быстро. Вьюшку закрыть пора. Всю-то округу завалит первый снежок с утра. Бог уверяет дерзкого: «Я тебя низвергну в ад без конца и края». Кожаный переплет вытерся по углам. На окошке осенний лед складывается в узоры: лишайники, клён, лиана. В подполе бродит пиво. Горестно пискнет мышь, в когти попав к коту, а вообще-то ни звука — лишь трубный храп старика-отца — он ложится рано.

*** Меняют в моем народе Смарагд на двенадцать коней, До страсти, до старости рвутся к свободе, И не знают, что делать с ней. Облаков в небе глубоком — Что перекати-поля в степи, И недаром своим пророкам Господь завещал: терпи. А мы ни петь, ни терпеть не умеем, Знай торопим зиму в чужом краю, Загоняем бедных коней, не смеем Влиться в ангельскую семью. Как далёко за этот поход ушли мы От садов Эдема влажного, от Золотистой неодушевленной глины, От гончарных выверенных забот! Розовеет рассвет, саксаул-горемыка тлеет, Злится ветер, ночь-красавицу хороня. Да продрогшие агнцы бессильно блеют Вокруг замирающего огня.

*** Плещет вода несвежая в бурдюке. Выбраться бы и мне, наконец, к реке или колодцу, что ли, но карте ветхой лучше не верить. Двигаются пески, веку прошедшему не протянуть руки, сердцу — не тяготиться грудною клеткой. На

спину ляжешь, посмотришь наверх — а там та же безгласность, по тем же кружат местам звезды немытые. Холодно, дивно, грустно. В наших краях, где смертелен напор времен, всадник не верит, что сгинет в пустыне он. Падает беркут, потоки меняют русло. Выйти к жилью, переподковать коня с мордой усталой. Должно быть, не для меня из-за наследства грызня на далекой тризне по золотому, черному. Пронеслась и просверкала. Не мучайся. Даже князь тьмы, вероятно, не ведает смысла жизни.

*** Готова чистая рубаха. Вздохну, умоюсь, кроткий вид приму, чтоб тихо слушать Баха, поскольку сам зовусь Бахыт. Ты скажешь — что за скучный случай! Но жарко возразит поэт, что в мире сумрачных созвучий бесцельных совпадений нет. Зоил! Не попадает в лузу твой шар дубовый, извини! Его торжественная муза моей, замурзанной, сродни. Пускай в тумане дремлет пьяном осиротевшая душа, но с Иоганном-Себастьяном мы вечно будем кореша!

*** Оглянись — расстилается, глохнет в окраинном дыме незапамятный град в снежной радуге, в твердой беде, где безногий поет у вокзала, где были и мы молодыми, где в контейнере мусорном роется пьяная Пифия, где до сих пор индевеют в преддверии медленной оды неоплатные своды небес, где недолог неправедный суд, и Невы холодеющей венецианские воды к долгожданному серо-зеленому морю несут неопрятный, непрочный ледок. Хорошо накануне развязки выпить крепкого, крякнуть, нетрезвую деву обнять. На гребцах похоронных галер белеют посмертные маски, а считалочка знай повторяется — раз-два-три-пять, лишь четыре пропущено. Елки-моталки, друзья мои, обезьяньи потомки, дневного творенья венец, для чего же склонились вы над галактической ямою? Как звенит в пустоте ее жестяной бубенец, как звенят телефоны в квартирах пустых, и не надо, нет, не надо, — давно ли и сам я, бесстыж, неумен, Бог весть кем обречен до скончанья времен надрываться валторною хриплой у Летнего сада…

*** Перед подписью будет «я вас люблю и проч.». Подойди к окну, штору черную отодвинь, У незрячих любимое время суток — ночь, а излюбленный звук — зеленый с отливом в синь. Бирюзовый? Точно. Мыльной водой в тазу цепенеет небо над третьим Римом. Вспять поползли планеты. Видимо, бирюзу бережет Всевышний, чтоб было нам слаще спать. Но и черно-белый в такой оборот берет — прямо спасу нет. Помолился бы кто за нас. Персефонин домашний зверь, саблезубый крот, поднимает к звездам подслеповатый глаз. Что он видит там? То же самое, что и мы, с тою разницей, что не строит гипотез, не тщится с дрожью связать бесплодную ткань зимы с облаками, стынущими в окне, и не верит, не верит, что мирозданье — верфь для больших кораблей, предназначенных плыть во тьму. Пусть медведка, жужелица и червь хриплым хором осанну поют ему. Только наш лукавый, прелюбодейный род. никому не прощает своих обид, возвращаясь рыть подземельный ход, уводящий в сумеречный Аид.

*** И завел бы дело, да негде взять капитала — сердце, правда, еще шуршит, но душа устала. так и мается, ленится, ноет часами, а коль пожалуешься кому — никакой pea… Обратись, говорят, к психологу, к психиатру, не занудствуй, ты здесь не самым главный, зелена мать. У кого (завещал пророк) раздавлены ятра, не пускать его в церковь, и вообще изгнать. Но ведь после ветхого, возражаю, Новый, а потом Мухаммад со своей коровой — все учили чихать на земную участь, и страдать, но зато просветляйся, мучась. Вот и просвещайся, счастливчик. Нам бы безнадежным вечером, под метельный вой поиграть в твои золотые ямбы, чтоб твердело небо над головой. Да откуда знать вам? Слов бессловесных орды — что овечье стадо, я б лучше решал кроссворды, пеленал детей, торговал бы красный товар, жизнь-копейку в залог предвечному отдавал. Так за чем же, любезнейший, дело стало? Сдвинем лодку с берега, не вдвоем, так втроем. Скрип уключин. Плеск вёсел. Душа устала. И Господь его знает, куда плывем.

*** Как славно дышится-поется! Как поразителен закат! Не увлекайся — жизнь дается не навсегда, а напрокат. То присмиреем, то заропщем, запамятовав, что она давно фальшивит в хоре общем и, очевидно, не нужна ни громоносному Зевесу, ни Аполлону, ни зиме хрустальноликой. Сквозь завесу метели тлеет на корме кораблика фонарь вечерний. Тупится черный карандаш. Сновидец светлый и плачевный, что ты потомкам передашь, когда плывешь, плывешь, гадая, сквозь формалин и креозот в края, где белка молодая орех серебряный грызет?

1 2 3 4 5 6 7 8-22