Нетопырь
Шрифт:
«Знаю, о чем ты думаешь, — сказал шеф. — Не надо, впереди много работы».
Он думал, мне хочется покончить жизнь самоубийством. Он ошибался — мне хотелось только раздобыть выпивку.
Шеф не любит ходить вокруг да около.
«Стиансен погиб. Ему ты уже не поможешь, — сказал он. — Но ты можешь помочь самому себе и своей семье. И нам. Ты читал газеты?»
Я ответил, что вообще ничего не читал, что отец прочитал мне несколько книг и что я просил его не заводить разговоров о происшедшем. Шеф сказал — очень хорошо, что я ни с кем об этом не разговаривал. И это все упрощает.
«Вообще-то машину
Он показал мне газеты недельной давности, и я, хотя еще плохо видел, прочел, что водитель погиб на месте, а его коллегу, сидевшего на переднем сиденье, тяжело ранило.
«Но за рулем сидел я», — ответил я ему.
«Сомневаюсь. Тебя нашли на заднем сиденье, — сказал шеф. — Знаешь, у тебя ведь было серьезное сотрясение мозга. Ты, наверное, вообще ничего не помнишь о той поездке».
Я, конечно, понимал, к чему он клонит. Журналистам интересно только то, что нашли в крови у водителя, и если там все в норме, обо мне уже никто бы не подумал. Для полиции это очень важно.
Лицо у Биргитты было хмурое.
— А как рассказать родителям Стиансена, что это их сын сидел за рулем? У них что — нет ничего человеческого? Как вообще…
— Я же сказал, что в полиции существует круговая порука. Иногда интересы организации важнее интересов родных. Не исключено, что в таком случае семье Стиансена представили бы версию, с которой им было бы легче жить. По версии моего шефа, водитель, то есть Стиансен, пошел на оправданный риск, преследуя возможного убийцу и наркодельца.
А несчастный случай при исполнении может случиться с кем угодно. К тому же паренек в другой машине был неопытным шофером, да и в принципе существовала возможность, что он нас пропустит. Все-таки мы ехали с сиреной.
— И на скорости сто десять километров.
— При ограничении в пятьдесят. Ну конечно, парня винить нельзя. Важна аргументация. Каково семье будет узнать, что их сын был пассажиром? Станет ли родителям легче оттого, что их сын не сел за руль сам, а дал вести пьяному коллеге? Шеф повторял эти аргументы снова и снова. Я думал, у меня голова лопнет. Под конец я перегнулся через край кровати, и меня стошнило. Прибежала медсестра.
А на следующий день пришли родители Стиансена и его младшая сестра. Они принесли мне цветы и пожелали скорого выздоровления. Отец сокрушался, что так и не смог научить сына водить машину осторожнее. Я плакал как ребенок. Каждая секунда становилась для меня казнью. Они просидели у меня в палате больше часа, а потом ушли.
— Господи, что ты им говорил?
— Ничего. Это они говорили. Про Ронни. Про то, какие у него были планы, кем он хотел стать, чем заниматься. Про его любимую девушку, которая учится в Америке. Про то, как он говорил обо мне. Что я хороший полицейский и хороший друг. На которого можно положиться.
— Что потом?
— Я провалялся в больнице два месяца. Пару раз заходил шеф. Однажды он снова сказал:
— Знаю, о чем ты думаешь. Не надо. — И на этот раз угадал. Я хотел только одного — умереть. Может, скрыть всю правду
В пятидесятых вся Америка знала молодого университетского преподавателя по имени Чарлз Ван Дорен — никто не мог победить его в телевикторине, которая транслировалась по всей стране. Неделю за неделей выходил он победителем. Вопросы иногда попадались самые каверзные, но, ко всеобщему удивлению, этот парень всегда отвечал правильно. Ему писали девушки, мечтавшие выйти за него замуж, у него был свой клуб поклонников, а на его лекции в университете, естественно, люди ходили толпами. В итоге он публично признался, что организаторы викторины давали ему вопросы заранее.
Когда его спросили, зачем он раскрыл обман, Ван Дорен рассказал о своем дяде, который однажды признался жене в том, что изменял ей. После этого в семье был серьезный скандал, и Ван Дорен спросил дядю, зачем он рассказал об измене, ведь она произошла много лет назад и потом дядя ни разу не видел ту женщину. И дядя ответил, что хуже всего не измена, а то, что он остался безнаказанным. Этого дядя больше не мог вытерпеть. И Ван Дорен — тоже.
Думаю, что когда люди перестают считать свои поступки правильными, у них возникает потребность в наказании. Во всяком случае, я мечтал о том, чтобы меня наказали: бичевали, мучили, унижали. Что угодно, лишь бы я снова смог обрести себя. Но наказывать меня никто не собирался. А так как я официально был трезвым, меня не могли даже выкинуть с работы. Напротив, шеф публично меня отметил как сотрудника, серьезно раненного при исполнении. И я решил наказать себя сам. Вынес самый суровый приговор: жить дальше и бросить пить.
В бар стали приходить люди. Биргитта жестом показала им, что скоро освободится.
— А потом?
— Снова встал на ноги, вышел на работу. Работал допоздна — дольше всех остальных. Ходил на тренировки и в длительные походы. Читал книги. Немного — изучал юриспруденцию. Перестал знаться с плохой компанией. Впрочем, и с хорошей тоже. Со всеми, с кем свел знакомство, когда пил. Не знаю почему — это было что-то вроде генеральной уборки. Все, что случилось в моей жизни раньше, должно было уйти — и плохое, и хорошее. Как-то раз я сел за телефон и обзвонил всех своих прежних приятелей. Говорил: «Привет, приятно было проводить с вами время, но больше мы встречаться не можем». Большинство согласились со мной. Некоторые даже обрадовались. Кое-кто сказал, что я так отгораживаюсь от мира. Возможно, они были правы. В последние три года я больше общался с сестрой, чем с кем-нибудь другим.
— А женщины?
Харри окинул взглядом стойку. Некоторые посетители начинали терять терпение.
— Это уже другая, тоже долгая история. Старая история. После аварии у меня никого не было. Я стал эдаким одиноким волком. Кто знает, может, я привлекателен, только когда выпью? — Харри задумчиво налил в кофе еще молока.
— А почему тебя направили сюда, в Австралию?
— Кое-кто из руководства, наверное, решил, что это как раз для меня. Вроде проверки. Я так понял, что если не завалю все дело, передо мной откроются кое-какие перспективы в Норвегии.