Чтение онлайн

– Господи, какие страсти – гоняться за призраками со скоростью тысячи километров в час! Я бы, наверное, умерла со страха.

– Между прочим, сон не совсем фантастический. Года три назад мне действительно пришлось проводить испытание новых прицелов, и я тогда на самом деле стрелял по теням. Впечатляющая, скажу, работа!

– А почему по теням?

– Видите ли, другого выхода не было. Раньше все учебные и тренировочные стрельбы летчики вели по конусам. Вы, конечно, понятия не имеете, что за штука конус? Это полотняный мешок, привязанный к длинной-длинной веревке. Веревку цепляли за самолет-буксировщик, тот таскал мешок по небу, и мы стреляли в конус. Пока самолеты

летали сравнительно тихо, все шло прекрасно. Но когда скорости в триста – триста пятьдесят километров в час стали считаться малыми, от тряпочных конусов пришлось отказаться. На больших скоростях мешки эти просто разлетались в клочья. Попробовали строить мишени-планеры и таскать на буксире их, но и новые мишени не выдерживали нужных скоростей. А тут подошло время испытывать прицелы скоростных машин. Получилось: самолеты есть, подходящее оружие тоже есть, прицелы сконструированы, а стрелять не по чем…

– И кто придумал охотиться за тенями? – заинтересовалась Клавдия Георгиевна. Она уже давно заметила, что стоит Хабарову заговорить о деле – полетах, машинах, товарищах, – и авиация, которая вообще-то была бесконечно далека ей, становится и притягательной, и манящей.

– Придумал толковый инженер и большой выдумщик… Но беда – сам он никогда ни на чем не летал. Теоретик! Ну и написал нам теоретик такие тактико-технические условия испытаний, что весь Центр в лежку валялся. Со смеху. Точно уж не помню, но что-то в подобном роде он сочинил: "Быстро выполнив первое прицеливание с дистанции тысяча – восемьсот метров, летчик несколько уменьшает угол и продолжает энергичное сближение с тенью до дистанции шестьсот – четыреста метров…" Ну и в таком духе… Юмористический получился документ. Вот Алексей Иванович Углов и сделал на полях пометку: "Прошу поставить памятник за счет фирмы. Непременно мраморный, с голубыми разводами по серому фону". – И, будто спохватившись, Виктор Михайлович спросил:

– Вам это интересно? Что-то я разболтался…

– И что ж было, когда инженер прочел резолюцию этого Углова?

– Сначала не понял шутки и разозлился, потом понял и расстроился. Так расстроился, что лично мне жалко его стало.

– И вы взялись летать?

– Не сразу, конечно. Многое пришлось пересчитать, переиначить и, конечно, "быстро выполнив первое прицеливание", на второе никто уже не лез, а сразу рвал когти подальше от матушки земли, на высоту. Но все равно это был знаменитый цирк!..

– Вот вы говорили, Виктор Михайлович, что во сне вам было страшно, а на самом деле? Когда летали?

– Тоже.

– Что – тоже?

– Страшно.

Клавдия Георгиевна задумчиво поглядела в лицо Хабарова и очень тихо, почти шепотом спросила:

– И вот так каждый день бывает страшно? Сегодня, завтра, всегда? Это же кошмар!

– Ну почему – кошмар? Привыкаем. Не дрожать, конечно, привыкаем, а переступать страх. Наяву легче, чем во сне. Во сне ты беспомощный, а в настоящем полете – хозяин…

– А тот Углов, который про памятник написал, тоже стрелял по теням?

– Стрелял!

– Он очень смелый?

– Углов? Очень! Иногда даже слишком.

Тамара в присутствии Клавдии Георгиевны сделала укол пенициллина, поправила постель, дала Виктору Михайловичу пелентан. Он подчинялся безропотно, внимательно поглядывая во время всех этих процедур на задумавшегося у его кровати доктора. Неожиданно Хабаров спросил:

– А почему, Клавдия Георгиевна, у вас сегодня такой встревоженный вид? Что-нибудь не так?

– Нет, все так. Просто я устала и не выспалась. Не обращайте внимания и лучше расскажите, что вам еще снилось.

– Еще? – он поморщился

и стал неохотно рассказывать: – А потом мне показалось, что в палату вошла мама. Вошла, остановилась у спинки кровати и будто бы начала молиться. И я никак не мог понять, что она там шепчет и почему все время говорит: "Дай бог, чтобы у него с кровью все было в порядке…" Постояла и пошла к окну. Я хотел посмотреть, что она делает у окна, но не мог повернуться.

– Разве же это похоже на Анну Мироновну – молиться? Виктор Михайлович ничего не ответил. Прикрыл глаза и сколько-то времени лежал совсем тихо. Клавдия Георгиевна решила, что Хабаров уснул, поднялась и хотела уйти.

– Доктор, – неожиданно резко сказал Хабаров, – только не пытайтесь меня обманывать: мама здесь?

– Почему вы решили?

– Я никогда при вас не называл маму по имени и отчеству. Не обманывайте меня, доктор. Единственное, чего я никогда и никому не прощаю, – вранье. Пусть мама зайдет. Не беспокойтесь, я не разволнуюсь, не завалюсь в обморок, и вообще мне мама не повредит, а она все равно видела, какой я красивый. Ступайте, Клавдия Георгиевна, позовите ее.

Вошла Анна Мироновна, внешне очень спокойная, сдержанная, и сразу сказала:

– Тебе повезло, Витя, Вартенесян – настоящий хирург, и Клавдия Георгиевна мне понравилась.

– Откуда ты знаешь Вартенесяна?

– Оказалось, мы знакомы еще с войны, – и мать принялась рассказывать, как ездила к Бородину, как Евгений Николаевич связывался с больницей, как она по голосу и манере говорить узнала Сурена Тиграновича.

Анна Мироновна говорила ровным голосом, не спеша, всем: своим видом пытаясь внушить сыну, что ничего особенно тревожного с ним не происходит. Как это ей удавалось, сказать трудно. Видно, выучка врача действовала, а скорее – материнская мудрость, самоотверженная и закаленная долгими тревогами.

Анна Мироновна пробыла в палате больше часа, несуетливо помогала Тамаре, рассказала еще о дороге и о том, что довез ее до точки Василий Васильевич Рубцов.

– А сейчас он где? – спросил Виктор Михайлович.

– В город уехал.

– Чего ж ко мне не зашел?

– Сказал: "Разговорами Вите не поможешь, а в медицине я – темный лес в двенадцать часов ночи". Ты ж его знаешь. Я не стала настаивать.

Когда Виктор Михайлович заснул, его снова начали преследовать странные видения. Снилось, что он спит и видит во сне воздушный бой. Просыпается и старается понять, как можно увидеть во сне то, чего на самом деле никогда не было. Не понимает. Не успевает додумать до конца, как звучит тревога, и приходится вылетать на барражирование. Район переправы хорошо знаком. Густой еловый лес, доросший до самой реки, узкая, плохо просматривающаяся с высоты песчаная дорога, ярко-желтый, только что вновь наведенный понтонный мост. Парой они ходят над районом переправы. Ходят с севера на юг и с юга на север, челноком, – снижаются, набирают высоту и вновь снижаются. Все происходит точно так, как представлялось ему во сне.

"Странно, – думает Хабаров, – со стороны солнца сейчас нас должна атаковать пара "фоккеров". Он делает отворот в сторону, упреждая действие предполагаемого противника. И тут же замечает: слева действительно валятся "фоккеры".

"Хиромантия какая-то", – успевает подумать Хабаров и принимает бой, с первой же атаки ликвидировав самое страшное – внезапность…

Они дерутся долго и трудно. Почему-то "фоккеры", каким-то таинственным, совершенно непонятным Хабарову образом все время меняют окраску: сначала они кажутся светло-зелеными, как кузнечики, потом – ярко-красными, пурпурными, наконец отвратительно желтыми и совсем черными.