Нет мне ответа...
Шрифт:
На Полины плечи легла и забота о нас, и дела по дому. На беспомощную Марью и смотреть-то было невыносимо. Но уже всё позади. Я долго прокисал в хандре, но всё-таки заставил потом себя сесть за стол, делал два давно написанных рассказа и хреново делал-то, память ли износилась, обленился ль, но так плохо написаны черновики, будто я сроду ничего не писал. Однако Марья стучит на машинке, не даёт ломаной руке застояться. Кудри вон навила, кофту шёлковую надела, юбку чёрную. А я брожу по избе в халате и в кальсонах навыпуск. Спрашиваю: «Ты чё?», а она мне: «Ничё, нарядилась и всё тут».
Недавно открывали на берегу Енисея памятник А. П. Чехову. Я никогда не разделял восторгов по поводу его творений, особенно
Ах, какое неподходящее для моей егозливой и весёлой натуры состояние — старость. Как она, милая, угнетает меня. В деревне выспался, на земле поработал, воспарил было, ан не балуй, хрен старый — Господь не велит в годах старых забывать о летах своих и о грехах тоже. Иногда тужусь, пушусь в россказни, бурно поведу себя и тут же. как опара в квашне, осяду, устану, давление поднимется, на боковую потянет.
В деревне все старшие родичи повымирали, младшие состарились и вообще деревня моя стремительно меняет лик свой: место красивое, от города недалеко, на берегу реки. И сносят деревенские гнилушки, и воздвигают на их месте особняки, виллы, дворцы. С Енисея, глядя на них, все угадывают, который же из них дворец мой, ибо и в мыслях не допускают, что писатель может и должен жить в деревенской избе, которую я, кстати, всё больше и больше люблю и зимою страшно по ней тоскую.
По огороду у меня вырос лес, есть ели и лиственницы уже выше избы, кедр пышный, на пол-огорода растут рябина, калина, берёза, даже пихта есть. Середина лета нынче была жаркая, картошшонка у всех наросла неважная, а у меня-то, под кустами и деревьями: с двух вёдер пять кулей накопали! Все вокруг охают и ахают, а я, как покойной тётке говорил, так и всем гробовозам толкую. «Колдунья» тётка Апроня, считавшая меня по прадеду колдуном, возмущалась: «Родной своей тётке слово не говорит! Знат и не говорит! Вот, блядь, какой человек!» Как же всех их сейчас не хватает! Бывало, и досадовал, и ругался, Апроне, жившей напротив, говорил не раз: «Ты ко мне в первой половине дня не приходи». — «А пошто?». — «А по то, что в первой половине дня я работаю». — «Чё работаш-то? Это ручкой-то по бумаге водишь? Пузу на стол навесит, бздит в штаны — и это работа? Я вон картошшонки счас окучивала — вот работа! А тебе небось за это ишшо и деньги платят?» — «Да побольше, чем тебе» (пенсия у неё была 17 рублёв). — «А у нас вечно так: кто пластатца — тому фигу, а кто дурака валят — тому всё!» Потом, когда ей пенсию увеличили, она с четушкой ко мне прибежала: «Давай оммывать!» Ну, оммыли, и я спрашиваю: «Сколько прибавили-то?» — «А семисят пять копеек». Это генералу, у которого пенсия 500 рублей, согласно проценту вышло прибавки на 50 рублей, а тётке, надсадившейся на земле, вышло 75 копеек!
Ох уж эти коммунисты-мудрецы! И народец наш, их достойный, снова покупается на их посулы и обманы,
«Поле Куликово» получаю. Рад, что ты пишешь и печатаешься. Понимаю, что на копейки от гонорара сейчас не прожить, но хоть какое-то утешение от работы происходит и время не так утомительно течёт.
Обнимаю тебя и целую. Зимы у нас всё ещё нет. тепло и солнечно, значит, весною будет зим но и слякотно до середины июня. Вот уж шесть лет: затяжная осень и ещё более затяжная весна. Так, видно, и остынет обиженная израненная земелюшка, и скоты, её населяющие, в пьянстве,
Преданно твой — В. Астафьев
Женя, милый! Извини меня за такую неряшливую перепечатку! Бывает. И примите от меня поздравления с приближающимся Новым годом, здоровья всем вам и крепости духа!
12 декабря 1995 г.
(Б.П.Екимову)
Дорогой Борис!
Прости за вторжение в твой дом. Крайняя необходимость.
На войне у меня погибли двое дядьёв — «кулацких деток», одному из которых в годы коллективизации исполнилось шестнадцать лет, и он за это отсидел несколько месяцев в тюрьме, а осенью, с последним пароходом, вместе с отцом, тоже сидевшим в тюрьме в одной с сыном камере, были отправлены в Игарку, где бедовала вся их сосланная семья и за старшего в ней был Иван четырнадцати лет.
Первого из дядьёв. Василия Павловича, я довольно красочно описал в рассказе «Сорока», вошедшем в книгу «Последний поклон». Второй дядя по характеру был полной противоположностью первому. Работая рубщиком на лесобирже, он здорово готовился к войне с фашистами, был весь обвешан значками и не сходил с Доски почёта. А потом внезапно открылся Ачинский сельхозтехникум, был в него большой недобор, и мудрая наша власть разрешила «кулацким деткам» выехать из ссылки и поступить в это учебное заведение. Парень рабочий, лишь в Заполярье видевший опытный сельхозучасток, вместе с друзьями по переселенческому бараку ринулся во вновь открытое учебное заведение. Там дядя мой не успел обучиться, но успел жениться, но тут началась война, и все эти недоученные сельхозники гуртом ринулись в военкомат. Мои сельчане свидетельствуют, что, будучи на краевой пересылке, Ваня накоротке наведался в родное село, но ко мне, в ФЗО, не заглядывал, не знал, где я есть. И если с дядей Васей я попрощался ладом и описал это наполненное трагическим предчувствием прощание, то дядю Ваню с 1939 года так и не видел и теперь уж никогда не увижу, хотя обоих дядьёв любил я шибче, чем любили их девки.
С Васей я воевал на одном фронте, часто получал от него письма, в одном из них он изобразил танк с номером три, и я догадался, что воюет он в третьей танковой армии. На Лютежском плацдарме, под Киевом, был он тяжело ранен и отправлен в госпиталь, но в пути он был означен как «без вести пропавший» — или выбросили его. мёртвого, из машины, освобождая место для живых, может, закопали в сыпучие приднепровские пески. Я придумал встречу с ним, уже мёртвым, его похороны и тем закончил рассказ «Сорока».
Вася и после войны возникал то в рассказах общих знакомых, то в переписке, то в воспоминаниях мачехи, которая заменила мать всем детям деда, даже в ссылку с ними поехала, хотя по закону «не подлежала» и пенсию получала по справке за «без вести пропавшего» Васю, и на мемориальную гипсовую доску в Игарке Вася попал, а Ваня как в воду канул.
Я писал в инстанции, в том числе и в волгоградские, но ниоткуда ответа не получил, видимо, потому, что в своих писаниях не прославлял героизм, а изничтожал комиссарство как тунеядскую, хитромудрую разновидность приспособленцев и блудословов.
И вот к юбилею Победы вышла у нас в краевом издательстве Книга Памяти, и в ней оказался не только Василий Павлович, но и Ваня — «Астафьев Иван Павлович, г.р. 1918, рядовой. Погиб в бою, сентябрь 1942 г. в деревне Самофаловка Волгоградской обл."
Боря! Узнай, если не в труд, где эта Самофаловка есть? В каком районе?Помоги связаться с администрацией села. Душа моя не устает болеть особенно об этом, горя хватившем через край родном дяде.
Обнимаю тебя. Виктор Петрович
15 декабря 1995 г.
Чужая семья генерала драконов
6. Генералы драконов
Фантастика:
фэнтези
рейтинг книги
Кодекс Крови. Книга V
5. РОС: Кодекс Крови
Фантастика:
фэнтези
попаданцы
аниме
рейтинг книги
Хлыст
Научно-образовательная:
история
политика
религиоведение
рейтинг книги
Пушкарь. Пенталогия
Фантастика:
альтернативная история
рейтинг книги
Первый среди равных. Книга XIII
13. Первый среди Равных
Фантастика:
аниме
фэнтези
фантастика: прочее
попаданцы
рейтинг книги
Последний Паладин. Том 3
3. Путь Паладина
Фантастика:
юмористическое фэнтези
попаданцы
аниме
рейтинг книги
Рыболовные любительские снасти
Дом и Семья:
хобби и ремесла
рейтинг книги
Преследование праведного грешника
10. Инспектор Линли
Детективы:
триллеры
криминальные детективы
рейтинг книги