Несущие кони
Шрифт:
Хотя о деле Исао так много писали газеты, муж не обмолвился об этом ни словом, Риэ тоже молчала. Но как-то за едой, когда молчание было бы уж совсем неестественным, Риэ без всяких эмоций заметила:
— Какое несчастье у господина Иинумы с сыном. Когда они были у нас, он показался мне таким спокойным, серьезным.
— Да. Однако спокойствие, серьезность вовсе не помеха для такого рода преступлений, возразил Хонда, но Риэ ощутила в том, как он это сказал, мягкость и результаты долгих раздумий.
Хонда был в тревоге. Самым тяжелым в его юности было то, что, несмотря на все его попытки, он так и не смог спасти Киёаки, теперь же он был просто обязан это сделать. Сострадание людей — это надежда. Участники дела необычайно молоды,
Хонда укрепился в своем решении утром, после того, как ночью видел сон с Киёаки.
Иинума, встретивший Хонду на Токийском вокзале, был в плащ-накидке с бобровым воротником, его усики дрожали на холодном декабрьском воздухе, усталость от долгого стояния на платформе чувствовалась и в голосе, и во влажных покрасневших глазах. Чуть не выкрутив сошедшему с поезда Хонде руку, он скомандовал, чтобы ученик из его школы взял у Хонды чемодан, а сам назойливо изливался в благодарностях:
— Как я вам благодарен! Я чувствую, что с вами мы обретем множество союзников. Какая удача для сына! Но вы-то, господин Хонда, как же вы решились а такое.
Отослав с учеником в дом чемодан матери, Хонда отправился по настойчивому приглашению Иинумы на Гиндзу [62] ужинать. Улицы, украшенные к Рождеству, сияли. Хонда слышал, что население Токио достигло пяти миллионов трехсот тысяч человек, но, увидев это скопление народа, подумал, что и депрессия, и голод отсюда кажутся пожаром где-то далеко на краю света.
62
Гиндза— центральная улица Токио.
— Прочитав ваше письмо, жена просто расплакалась от радости. Мы положили его на домашний алтарь, утром и вечером молимся на него. И все-таки разве должность судьи не пожизненная? Как же вы ушли с нее?
— Что делать, заболел. Меня удерживали, но я представил медицинское заключение.
— А что же у вас за болезнь?
— Истощение нервной системы.
— Да что вы!
Иинума больше ничего не сказал, но искренняя тревога, мелькнувшая в его глазах, расположила Хонду к нему. Хонда по опыту знал, что как бы он ни пытался скрыть свои чувства, у него бывали моменты, когда он испытывал определенное расположение к подсудимому, и адвокаты обычно пытаются предположить, какие чувства вызовет их клиент. Это должны быть чувства, играющие на публику. Расположение, которое на мгновение возникает в душе судьи, проблема этическая, но адвокат должен уметь воспользоваться им в полной мере.
— Я уволился по собственному желанию, поэтому по положению по-прежнему судья и считаюсь судьей в отставке. Завтра зарегистрируюсь в коллегии адвокатов и сразу начну работать как адвокат. Я сам выбрал эту должность, потому собираюсь трудиться изо всех сил. Ведь, уйдя с поста моего ранга, я как адвокат неизвестен. Ничего не поделаешь, я ушел по собственному желанию. Суд ограничивается защитой по личному выбору подсудимого. Так, относительно вознаграждения, как я писал в письме…
— Ах, вы так добры к нам. Мы не можем так пользоваться вашей добротой…
— Я очень прошу, чтобы вопрос об оплате даже не поднимался. Таковы мои условия, и вы должны их принять.
— Нет, я просто не знаю, что сказать… — Иинума несколько раз церемонно поклонился.
— Но ваша супруга, наверное, была очень удивлена вашим решением. И ваша мать, видимо, тоже беспокоится. Я думаю, они были против.
— Жена у меня человек невозмутимый. С матерью я говорил по телефону, она на секунду замолчала, похоже размышляла, а потом бодро сказала мне, чтобы я поступал так, как сочту нужным.
— Вот настоящая мать и настоящая жена. Нет, у вас, в самом деле,
Натянутость впервые исчезла, гость и хозяин рассмеялись.
У отдохнувшего Хонды в душе проснулись воспоминания. Ему показалось, что двадцати лет как не бывало, сейчас он, школьник Хонда и воспитатель Киёаки Иинума совещаются о том, как помочь отсутствующему Киёаки.
За матовым стеклом мелькали уличные огни. Здесь же отчетливо проступала другая ночь, словно связанная с оживлением нынешней — голодом и несчастьем, даже остатки еды, красующиеся на столе, говорили о той, темной и холодной, заполнившей тюремный изолятор. И прошлое тоже каким-то непостижимым, смутным образом было связано с их зрелым настоящим.
Хонде пришла в голову мысль, что вряд ли в своей жизни он снова решится на столь глубокое самоотречение, он будто собирался удивительным пламенем, бившимся в его груди, выжечь собственное сердце. С чем можно сравнить эту бодрость души и тела, это тепло, разливающееся в груди, когда на тебя снисходит мысль, как же все вокруг глупы. И это тоже открылось сегодня!
Не Исао должен благодарить его, скорее он должен благодарить Исао. Не соприкоснись он с возрождением Киёаки, с поступками Исао, он, Хонда, стал бы когда-нибудь человеком, испытывающим радость от пребывания в ледяной глыбе. То, что ему казалось покоем, было куском льда. То, что казалось завершенностью — увяданием. Когда он считал воззрения других незрелыми, он еще, собственно, и не знал, что такое подлинная зрелость.
Когда он смотрел на капельки сакэ, повисшие на конце усов Иинумы, без устали, словно в нетерпении подносившего ко рту чашечку с сакэ, ему мнилось, что это капельки идей наивно примостились на усах человека, живущего продажей жара, тепла, который исходит от идеи. Оттого, что тот превратил идею в средство существования, сделал ее своей повседневной жизнью, его несообразности и проступки набросили на лицо легкую тень жизнерадостного самообмана. У Иинумы, который сейчас, не меняя позы, пил одну чашечку за другой, не думая о сыне, что дрожал от холода в тюрьме, был такой же вид, как у ширмы с нарисованным тушью драконом, которая стоит в вестибюле гостиницы. Он с наслаждением упивался идеей, как запахом. С тех времен, когда Иинума был юношей с глубоким, мрачным взглядом, с подавляющими физическими данными, прошло много лет. Не было ничего странного в том, что его жизнь, его страдания, особенно его унижение сейчас были вознаграждены славой сына. По мнению Хонды, этот отец, несомненно, что-то без слов доверил сыну. В воинственном кличе и звоне меча чистого юноши, выступившего против влиятельных лиц, кроется бывшее унижение отца.
Хонде захотелось услышать от Иинумы правду об Исао.
— Можно ли сказать, что Исао осуществил мечту, которую вы лелеяли в душе со времен, когда воспитывали Мацугаэ? — сказал Хонда.
— Нет, он всего лишь сын своих родителей, — гордо отозвался Иинума и завел разговор о Киёаки:
— Сейчас я думаю, что та жизнь, которую вел молодой господин, была самой естественной, более всего отвечала воле богов. Исао таков, каковы мы — его родители, он молод, да и время сейчас такое, вот он и натворил дел, с моей же стороны было глупостью воспитывать в молодом господине воинскую отвагу. Как жаль, что он умер! — голос Иинумы был полон совершенно другими эмоциями, казалось, они вот-вот польются через край плотины. — …Но он следовал только своим чувствам, и только это приносило ему удовлетворение. По меньшей мере, во мне постепенно окрепло убеждение, что он хочет в это верить. Был тут и эгоизм, в который невозможно было не верить. Так или иначе, молодой господин прожил свою жизнь. И то, что я, будучи рядом с ним, нервничал, было абсолютно бесполезным, тщетным.