Чтение онлайн

Фелиз Домингос-Сальва ушла навсегда.

И Рем заплакал.

Рем проснулся с полпинка. Буквально.

Когда он распахнул глаза, Дези заносила уже покрасневшую ногу, чтоб еще раз поддеть носком его ботинок.

— Да встал я, встал, — пробурчал молодой человек и, в подтверждение своих слов, оторвал задницу от набитого мягким мусором мешка, служившего ему и креслом, и зачастую, постелью.

За несколько часов сна тело задеревенело, напоминая ноющей болью о том, что он приближается к отметке средней продолжительности жизни и ему (по официальным данным) не так уж много осталось.

Спина подтверждающе хрустнула, заставляя пожалеть о том, что он вообще предпринял попытку поспать. Если бессонница его не доконает, то это сделает разваливающийся позвоночник.

— Я не могла добудиться тебя полчаса, — надула губки Дезире и бухнулась на второй такой же пуф. Загорелые коленки оказались на уровне головы, и вся ее поза со скрещенными на груди руками делала Дези больше похожей на ребенка, чем на взрослую. А взрослеть уже было пора.

Рем встряхнулся. Трекер, подключенный к единой системе здравоохранения Лас-Риаса запищал, выводя на экран информацию о сне: четыре часа, из них глубокого сна только двадцать минут, при немедленном употреблении витамина Х12 можно приступать к работе. К счастью, у Рема был выходной на целые сутки.

Он взмахнул рукой, и экран заморгал, выводя последние новости, сводки погоды и сообщения. Около десятка человек, кто близко общался с их семьей, успели выразить свои соболезнования и в тревожной торжественности поприветствовать Рема как нового глазу их скромного семейства. Кто-то в надежде напроситься на приглашение на поминки тратил кучу символов, чтобы напомнить, какой замечательной, смелой и «своей» была Лиз. Не то, что большинство фиф из Верхнего города, которых тридцать лет назад первыми выгнали после забастовки врачей.

— Это все очень мило, но поминки мы организовывать не будем, — пробубнил Рем.

— Мы же не богачи, — поддакнула Дези. Она уткнулась в трекер и теперь сидела в социальных сетях. Сквозь окошко экрана подсматривала жизнь в Верхнем городе, словно ничего и не случилось. Только чуть резковатые движения рук выдавали ее нервозность.

Рем еще раз потянулся и обошел дом, словно примеряя его на себя вместе с новой ролью хозяина. Владения у него, правда, были скромные. Четыре картонные стены, крыша, два пуфа, низкий стол, микроволновка, маленький холодильник (когда-то он был отельным). Пара перегородок прятали от любопытных глаз душ (в котором вода появлялась дважды в сутки) и сортир. Главная гордость — мини-биосфера из толстого стекла со специальной лампой. По сути, это был аквариум без воды, в котором в фиолетовом свете лампы Фелиз выращивала то фасоль, то горох, то острый перец. Последний был ее гордостью.

Фелиз родилась в Верхнем городе. Училась там, долгое время лечила богачей. У нее все было схвачено, и семья ею гордилась, готовили ее замуж за какого-то чиновника, создавшего большинство действующих протоколов для системы здравоохранения. А потом она приняла участие в забастовке врачей, которые требовали сделать медицину доступной для жителей Нижнего города. У власти ответ был простой: «Хотите — делайте». Всех участников собрали и выслали в Нижний город. Фелиз даже никакие связи не помогли. Но она ни разу об этом не пожалела, по крайней мере вслух. Она поселилась прямо в больничном корпусе и принялась лечить. Вышла замуж за своего же пациента, в общем, у нее жизнь сложилась довольно неплохо. Ее все любили.

«Все любили», — повторил про себя Рем. Он вдруг понял, что уже минуту пялится на полку. Там две покоцанные банки из-под круп стояли впритирку друг к другу. На одной Дези написала «mae», а на второй — «pai». Снова вместе. Сердце защемило. А через секунду тупая ноющая боль выродилась в какую-то лихорадочную энергичность. Захотелось что-то сделать прямо сейчас: передвинуть все, что не приколочено, разжиться краской и покрасить стены, что угодно.

А еще нужно было найти Дези работу. После смерти Фелиз ее место занял кое-какой

врач без квалификации, и Дези перестали пускать медсестрой. Мол, на младший персонал ресурса нет. Это было ударом ниже пояса. Вообще-то Дези неплохо справлялась с ролью медсестры. Она с самого детства таскалась с матерью в госпиталь, меняла пациентам повязки, ставила уколы, накладывала швы, а иногда просто развлекала их разговорами, держала за руку умирающих, которым очень хотелось (хоть и было невыносимо) перед последним вздохом увидеть красивое, играющее всеми красками жизни лицо. Но теперь без корочки врача получить должность было нельзя даже по старой доброй памяти.

А с вакансиями дела обстояли не лучше. Как только появлялась работа, на нее тут же подавалась как минимум сотня человек. На трекеры безработных приходила рассылка, и кто успевал вовремя ткнуть на нее, мог рассчитывать на победу в этой дикой лотерее. Главным призом были двацатичасовые смены на какой-нибудь плантации, в столовой или еще где. Дези подрабатывала в одной столовой, но за двенадцать часов зарабатывала только на бутылку воды. Искать что-то лучше ей не очень хотелось.

Вот и сейчас, когда Рем завел с ней разговор о работе, она закатывала глаза и прикидывалась глухой. На каждый его аргумент она придумывала с десяток «не хочу» и «не могу». Тут ей не хватало силы, там выносливости, в третье место вообще ехать далеко. Рем не сдавался. У него была уверенности главы семьи. Он продолжал давить, напоминая Дез, что она теперь взрослая. И вот, когда ему казалось, что он почти вправил ей мозги, Дезире достала козырь.

— Понимаешь, это все не мое.

— Чего? — он аж воздухом поперхнулся. А Дези закатила глаза так, словно это он был главным дубиной в радиусе километра.

— Ну не мое это: поливать фасоль, таскать паллеты и разливать еду по тарелкам.

— А кто вообще считает, что это «их»? Есть работа — ты работаешь.

— Это неэкологично.

— Неэкологично — бумагу не перерабатывать.

— Нет, ты не понимаешь, — опять она закатила глаза. — Это очень ограниченное мышление, мешающее поиску истинного призвания и раскрытию своего истинного потенциала.

— И какое же у тебя призвание?

— Жить в Верхнем городе, — уперла руки в бока Дези.

Рем устало провел ладонью по лицу. Однажды этот разговор у них уже состоялся, пока мама была жива. Дези, стоит отдать ей должное, быстро научилась пользоваться интернетом и ночами напролет могла смотреть стримы о жизни в Верхнем городе. Дай ей лист бумаги — она по памяти карту нарисует и назовет каждое кафе на главной улице. А мама возьми и ляпни про свою жизнь там, и с тех пор Дези была уверена, что скоро к ним придут бабушка с дедушкой и, преисполнившись любви, заберут их семейство обратно в стеклянные многоэтажки, где есть ванна и холодильник. Поэтому она и соглашалась вкалывать в госпитале. Мама довольно быстро сообразила, что к чему и опустила дочь с небес на землю. Если проще: сказала, что бабушка с дедушкой уже давным давно умерли, а их имущество скорее всего попало в распоряжение администрации Лас-Риаса. Рем был уверен, что Дези поняла, что в Верхнем городе ловить нечего. Как выяснилось, он ошибался.

Он долго смотрел на сестру, думая, как бы помягче выразиться. А потом решил, что тут уж точно не до нежностей.

— Сама ударишься о стену или тебе помочь?

— Просто подумай… — потянула она умоляющим тоном. — Почему ты не хочешь даже попытаться? Мама бы так хотела…

— Мамы здесь нет!

Эти слова должны были отрезвить Дез, но резанули почему-то самого Рема.

Дези, паршивица, увидела это и провернула свой безотказный прием: начала хлюпать и шмыгать носом, выдавливая крупные, как фасолины, слезы. Рем знал, что мелкая гадость придуривается, но всякий раз, как она начинала хныкать, мозг самовольно вставал на ручник и объявлял забастовку. Хорошо еще, что этот номер удавался исключительно Дезире.