Чтение онлайн

Одна из горничных Мирзозы, снискавшая любовь султана и фаворитки своей кротостью, одаренностью и усердием, заметила:

– Эти животные несносны и нечистоплотны: они пачкают платья, портят мебель, рвут кружева и за какие-нибудь четверть часа натворят таких бед, за какие попала бы в немилость самая образцовая горничная, а между тем, их терпят.

– Хотя, как утверждает госпожа, они больше ни на что не годны, – прибавил султан.

– Государь, – отвечала Мирзоза, – нам дороги наши причуды, а иметь болонку – такая же причуда, как и сотни других; если бы можно было отдать себе в них отчет, они перестали бы быть причудами. Царство обезьян кончилось; попугайчики еще держатся. Собаки были

низвергнуты, но вот они снова поднимаются. Белка тоже пережила пору своего величия; моды на животных так же изменчивы и преходящи, как на итальянский, английский языки, геометрию, сборки и фалбалы.

– Мирзоза, – возразил султан, качая головой, – недостаточно об этом осведомлена, и сокровище…

– Надеюсь, ваше высочество не рассчитываете узнать у сокровища Гарии, почему эта женщина, не пролившая ни слезинки при смерти сына, одной из дочерей и мужа, оплакивала полмесяца потерю своего мопса.

– А почему бы и нет? – спросил Мангогул.

– Честное слово, – сказала Мирзоза, – если бы наши сокровища могли объяснить все наши причуды, – они оказались бы осведомленнее нас.

– А кто же будет оспаривать? – продолжал султан. – Я думаю, что сокровище заставляет женщину вытворять сотни вещей без ее ведома. И я замечал не раз, как женщина, которая воображает, что повинуется разуму, на деле повинуется своему сокровищу. Один великий философ [20] помещал душу – разумеется, мужскую – в шишковидную железу. Если бы я допускал ее у женщин, я уж знаю, где поместил бы ее.

– Не трудитесь, пожалуйста, мне об этом рассказывать, – поспешно заметила Мирзоза.

– Но вы мне разрешите, по крайней мере, – сказал Мангогул, – поделиться с вами некоторыми доводами в пользу существования души у женщин, которые внушило мне мое кольцо. Испытания, которые я производил с помощью его, сделали из меня великого моралиста. Я не обладаю ни остроумием Лабрюйера, ни логикой Пор-Рояля, ни воображением Монтеня, ни мудростью Шаррона [21] , и тем не менее, мне удалось собрать факты, быть может, им недостававшие.

– Говорите, государь, – иронически сказала Мирзоза. – Я буду – вся внимание. Образчик морали султана вашего возраста, конечно, весьма любопытная вещь.

– Теория Оркотома весьма эксцентрична, – не в обиду будь сказано его знаменитому собрату Ирагу. А между тем, я нахожу глубокий смысл в ответах, которые он дал на полученные им возражения. Если бы я допускал у женщин душу, я охотно бы допустил вместе с ним, что сокровища высказывались всегда, правда, шепотом, и что кольцо гения Кукуфы заставило их лишь повысить тон. С такой предпосылкой нет ничего легче как определить всех вас самым точным образом.

Например, мудрая женщина – это та, которая обладает немым сокровищем или же не слушает его.

Неприступная – та, которая делает вид, что не слушает своего сокровища.

Легкомысленная – та, от которой сокровище требует многого и которая слишком ему поддается.

Сладострастная – та, которая охотно слушает свое сокровище.

Куртизанка – та, к которой

ее сокровище пристает каждую минуту и которая ни в чем ему не отказывает.

Кокетка – та, которая обладает или немым сокровищем или же не слушает его, но вместе с тем подает всем приближающимся к ней мужчинам надежду на то, что ее сокровище однажды заговорит, и она будет притворяться немой.

Скажите, услада моей души, как вы находите мои определения?

– Мне думается, – сказала фаворитка, – что ваше высочество забыли о чувствительной женщине.

– Я не упомянул о ней потому, – отвечал султан, – что мне еще не вполне ясно, что это такое; опытные люди утверждают, что слово «чувствительная» вне связи с сокровищем лишено всякого смысла.

– Как! Лишено смысла! – воскликнула Мирзоза. – Как! Неужели же нет ничего среднего, и женщина непременно должна быть или недоступной, или легкого поведения, или кокеткой, или сладострастной, или куртизанкой?

– Услада моей души, – сказал султан, – я готов признать недостаточность моей классификации и включу чувствительную женщину в число названных характеров, но при условии, что вы мне дадите такое определение, какое бы не совпадало ни с одним из моих.

– Весьма охотно, – отвечала Мирзоза. – Я надеюсь справиться с этой задачей, не выходя из рамок вашей теории.

– Посмотрим, – сказал Мангогул.

– Ну, вот, – продолжала фаворитка, – чувствительная женщина – это та…

– Смелее, Мирзоза, – сказал Мангогул.

– О! Не мешайте мне, пожалуйста. Чувствительная женщина – это та… которая любит, а между тем, ее сокровище молчит, или… та, сокровище которой высказывалось лишь в пользу человека, которого она любит.

Со стороны султана было бы недостатком любезности придраться к фаворитке и спрашивать, что она разумеет под словом «любить». Итак, он промолчал. Мирзоза приняла его молчание за знак согласия и прибавила, гордясь тем, что так ловко вышла из затруднительного положения:

– Вы, мужчины, думаете, что если мы не аргументируем, так это потому, что не рассуждаем. Узнайте же раз и навсегда, что мы, если только пожелаем, легко обнаружим фальшь ваших парадоксов, как вы выискиваете ошибки в наших доводах. Если бы ваше высочество не спешили удовлетворить свое любопытство по части болонок, я вам дала бы, со своей стороны, образчик моей философии. Но вы ничего не потеряете. Мы отложили это на один из дней, когда у вас будет больше свободного времени для меня.

Мангогул отвечал, что он только и мечтает о том, чтобы познакомиться с ее философскими идеями, и что метафизика двадцатидвухлетней султанши должна быть не менее своеобразной, чем мораль султана его возраста.

Но Мирзоза, понимая, что это только любезность со стороны Мангогула, попросила у него некоторой отсрочки на подготовку и дала, таким образом, султану предлог устремиться туда, куда влекло его любопытство.

Мангогул немедленно же перенесся к Гарии; по своей привычке говорить в одиночестве, он так рассуждал сам с собой: «Эта женщина всякий раз ложится спать со своими четырьмя комнатными собаками; либо сокровища ничего не знают об этих животных, либо ее сокровище кое-что расскажет мне о них; ведь, слава богу, всем известно, что она любит своих собак до обожания».

Оканчивая этот монолог, он очутился в вестибюле Гарии. Он уже предчувствовал, что она отдыхает в своей обычной компании. Это были: маленькая болонка, датский дог и два мопса. Султан вынул табакерку, задал себе две понюшки испанского табаку и приблизился к Гарии. Она спала, но собачонки, у которых слух был насторожен, услыхали какой-то шум, залаяли, и она проснулась.