Нерон
Шрифт:
— Достойный род Атреев процветал…
Не слушая Нерона, многие из гостей испуганно вскочили с мест:
— Он умер! — кричали они, бросаясь к выходу.
Октавия не сводила глаз с брата и как бы окаменела. Голова Британника неподвижно лежала на столе.
Молодая императрица не смела ни заплакать, ни издать стона. Агриппина, словно обезумевшая, кинулась вон из зала, увлекая за собой Октавию.
Труп унесли, но трапеза продолжалась, как ни в чем не бывало. Подали крепкие греческие вина: кипрское и родосское. Закусывали винными ягодами. Притащили закованного карлика Ваниция.
Поэты обступили императора: он был буйно-весел, неистовствовал и отвратительно горланил: он был пьян.
— Певчей птичке — конец! — съязвил Фаиний, намекая на Британника.
— Бедный дрозд! — подхватил Зодик и стал подражать птичьему пенью.
XIV. Забвение
— Наконец! — воскликнул Нерон, как только остался один, — наконец-то!
Он то ходил, то бегал по комнате; садился и вскакивал; смеялся и стонал, улыбался и плакал; чувствовал, что он свободен, что никто никогда не сможет ему больше помешать, ибо он победил всех…
С сердца у него словно свалился камень, нет, не камень, а целая скала, которая ночами давила его и не давала ему дышать.
Он впервые убил. Никогда он не думал, что это так просто. Все совершилось легко и ошеломляюще быстро. Смерть Британника была мгновенной. Нерон держал себя при этом так непринужденно, что удивил не только гостей, но и самого себя. Можно было подумать, что он уже имел многократный опыт. Ни на один миг не потерял он спокойствия. Не смутился он даже тогда, когда услышал о синих пятнах, выступивших от яда на лице усопшего. Он велел замазать их гипсом и в ту же ночь устроить похороны. Они состоялись под проливным дождем, в присутствии большой толпы.
Перед сенатом император мотивировал эту поспешность своею скорбью и желанием ускорить горестные для него обряды.
Теперь Британника больше не существовало ни на земле, ни на небесах, ни в подводных глубинах — нигде.
Сознание его небытия вызывало в Нероне злорадный восторг; дальше этого он в совершившееся не углублялся; он хотел отдохнуть и сосредоточиться лишь на самом себе. Его собственный мир стал огромен. Одним ударом он завоевал все: успех, покой и славу — всю полноту жизни! Он мог снова жить, отведывать все упоения и прежде всего — писать, без колебаний, как раньше! Какой глупостью казалась ему теперь ложная скромность, привитая ему его учителями, в особенности Сенекой.
Анализируя собственные чувства, он заключил, что люди все — завистливы, низки и скверны. Он желал добра, но ему не позволяли быть добродетельным. Причина зла лежала, очевидно, не в нем, не там, где он ее искал, а вне его «я»: в других, в мире, который, замыкаясь, отверг его любовь. Его ошибка состояла лишь в том, что он этого прежде не видел. Нужно было навести порядок в окружающей среде, вместо того, чтобы тратить силы на бесцельную душевную борьбу.
Смирение лишь столкнуло его с высоты. Теперь надо было непреклонно защищать самого себя. Ведь сила на то и дана, чтобы охранять все ценное; власть священна, когда она служит благим целям.
Ему казалось, что не существует стремлений,
Он оградит себя неприступной стеной, чтобы беспрепятственно творить. Без этой ограды — поэт погибает, какие бы прекрасные песни он ни слагал.
Нерон стал говорить резким, металлическим голосом, тоном, не терпящим возражений. Он словно попирал мысли собеседника и властвовал над душами. Все, что ему самому не было под силу, он решил возложить на государство.
Он стал присматриваться к партиям, хотя раньше ими не интересовался, и еще более к людям вообще; не они ли составляют аудиторию поэта?
Впервые он ощутил, что он могуч, что он — император, и впервые обрадовался этому.
Он не мог простить своей матери тех слов, которые она произнесла за трапезой. Лаконичным приказом он отозвал ее телохранителей-германцев и, предоставив ей дворец Антония, удалил ее из собственного дворца.
Агриппина попыталась вымолить у него прощение. Но император принял ее в присутствии вооруженных воинов и остался непоколебимым. Высоко подняв голову, он посмотрел на нее отчужденным взглядом. Агриппина ушла от него уничтоженная.
Изменился он и во внешности, словно артист в новой роли. Он сделался неимоверно тучным. С тех пор как он перестал изнурять себя и ел все, что его соблазняло, он заплыл жиром. Его спина и затылок стали выпуклыми, и у него образовался двойной подбородок.
Лицо его преобразилось; новый отблеск, словно дарованный богами, осветил его; это был свет самосознания, самоуверенности и силы. Никто не выдерживал его взгляда.
К этому времени со всех концов империи стали приходить отрадные вести. На востоке — в Сирии и на армянском фронте — близилась развязка.
Римские орлы пробивались вперед. Корбулон, собрав несколько восточных легионов, выступил против армян и их союзников парфян. После постоянных отступлений вероломных солдат восточных войск он принял смелое решение. Он распустил собранные легионы и набрал в Каппадокии новое войско, с которым разрушил Тиграноцерту, взял Артаксату и в открытом бою разбил армянского царя Тиридата.
Когда весть об этой победе дошла до императора, он приказал устроить в Риме иллюминацию.
Упоенный военными триумфами и собственным величием, Нерон внезапно нашел свой дворец слишком тесным. Он приказал снять статуи прежних правителей, которые на него подавляюще действовали, и велел воздвигнуть против главной колоннады собственное бронзовое изображение.
Новая статуя императора представляла собой колосс в сто футов вышиной, такой могущественный, что, глядя на него, сам Нерон испытывал смущение.
Император сжег все старые облачения. Теперь он каждое утро одевался в новую тогу, которую вечером выбрасывал. Его ванная комната была соединена с морем водопроводом длиной в двенадцать миль, дабы он мог купаться в морской воде. Другой водопровод связывал его дворец с сернистыми источниками в Байе.
Сам Нерон принял на себя надзор за придворным штатом. Старший повар, ювелир, хранитель мазей и благовоний, императорский портной и придворный сапожник — обязаны были являться непосредственно к нему со своими докладами.