Чтение онлайн

Элль таскала меня за собой по фойе, пока сама кокетничала с парнями, с которыми никогда в жизни не стала бы встречаться, и мне пришлось, изнывая от неловкости, мучительно выдумывать темы для разговоров с их друзьями. Хорошо хоть никто не задавал никаких вопросов про Криса.

Я повернула в замочной скважине ключ и открыла дверь.

Она даже света нигде для меня не оставила.

– Мама?

Может, уснула?

Я щелкнула выключателем на стене в коридоре. Ничего не произошло. Наверное, отключилось электричество.

Весело.

В доме было темно, хоть глаз выколи. У меня закружилась голова, в животе

стало холодно от страха.

Я вцепилась в перила и сосредоточилась на верхней ступеньке, пытаясь убедить себя, что не так уж и темно.

Потом медленно двинулась по лестнице вверх.

– Мама?

Едва я очутилась на площадке второго этажа, как задохнулась от ударившего в лицо порыва холодного воздуха. Должно быть, с тех пор как я поехала в кино, температура на улице упала градусов на двадцать [4] . Мы что, забыли закрыть окно?

– Мама?

Неожиданно вспыхнул свет, и по узкому коридору протянулись длинные тени.

Чувствуя, как меня охватывает паника, я свернула к двери в мамину спальню. И сно ва воспоминание о том, как я сидела в тесном убежище в мамином шкафу, накрыло меня.

«Не думай об этом».

Я сделала еще один нерешительный шаг.

Дверь была открыта, комнату заливал помаргивающий бледный свет. Тут было еще холоднее, и от дыхания изо рта шел пар.

Я подошла ближе, и в нос ударил какой-то едкий запах, похожий на застарелую вонь табачного дыма. Внутри у меня мгновенно все смерзлось от ужаса.

В доме кто-то есть!

Я переступила через порог, и на меня обрушилось предчувствие беды.

Мама неподвижно лежала на кровати.

На груди у нее клубочком свернулся Элвис.

Лампа в углу мигала, как будто ребенок баловался с выключателем.

В тишине кот издал негромкий утробный звук, и меня мороз продрал по коже. Если бы животные могли вскрикивать, это было бы именно так.

– Мама?

Элвис повернул мордочку на мой голос.

Я бросилась к кровати, и он спрыгнул на пол.

Мамина голова была склонена набок, темные волосы занавесили лицо. В мигающем свете я вдруг отчетливо увидела, как неподвижно она лежит. Ее грудь не вздымалась и не опускалась. Я попыталась отыскать на шее пульс.

Он не прощупывался.

Я отчаянно затрясла ее:

– Мама, очнись!

Слезы текли у меня по лицу. Я просунула ладонь ей под щеку. Лампа перестала мигать, и комната озарилась слабым светом.

– Мама!

Я схватила ее за плечи и потянула вверх. Ее голова безжизненно мотнулась и упала на грудь. Я отпрянула, и ее тело повалилось на матрас, неестественно спружинив.

Я сползла на пол, давясь слезами.

Мамина голова лежала на кровати, неестественно вывернутая и обращенная лицом ко мне.

Глаза у нее были совершенно пустые, точно у куклы.

Моя комната по-прежнему выглядела как моя комната, никуда не делись ни полки, заставленные

альбомами, ни стаканчики, набитые сломанными карандашами и кусками угля. Кровать по-прежнему стояла в центре, точно остров, так что я могла лежать на ней и разглядывать плакаты и рисунки, развешанные по стенам. Репродукция «Леди Дэй» Криса Беренса по-прежнему висела на моей двери – прекрасная девушка под прозрачным колпаком, парящим в небесах. Сколько ночей я провела, сочиняя ис тории о пленнице, томящейся за стеклом. Во всех них ей в конечном итоге удавалось найти выход.

Теперь я не была в этом так уверена.

У меня было два дня, чтобы разобрать комнату и упаковать все, что было мне дорого. Все, что делало эту комнату моей, что составляло мою личность. За прошедший месяц я сто раз пыталась это сделать, но так и не смогла себя заставить. Поэтому я призвала на помощь единственного оставшегося человека, которому эта комната была дорога почти так же, как и мне.

– Кеннеди, прием! Ты вообще слышала, что я сказала? – Элль помахала в воздухе одним из альбомов. – Куда их складывать? Вместе с твоими рисовальными принадлежностями или с книгами?

Я пожала плечами:

– Куда хочешь.

Я остановилась перед зеркалом и принялась одну за другой снимать выцветшие фотографии, заткнутые за раму: размытый снимок Элвиса в его кошачьем детстве, пытающегося цапнуть лапой объектив камеры; мама примерно моего возраста в обрезанных джинсовых шортах, моющая черный «камаро» и машущая мыльной рукой фотографу, – на запястье у нее серебряный именной браслет, который она никогда не снимала.

Этот браслет в прозрачном пластиковом пакете отдала мне медсестра в больнице в ту ночь, когда констатировали мамину смерть. Она нашла меня в коридоре, на том же самом желтом стуле, где я услышала от врача два слова, которые раскололи мою жизнь на «до» и «после»: остановка сердца.

Теперь этот браслет занял место на моем запястье, а пластиковый пакет с маминым именем и фамилией был спрятан между страницами моего самого первого альбома.

Элль взяла в руки снимок, на котором мы с ней были запечатлены вдвоем – с высунутыми языками, голубыми от сахарной ваты.

– Мне просто не верится, что ты на самом деле уезжаешь.

– У меня нет выбора. Лучше уж в интернат, чем жить с теткой.

Моя мама и ее сестра терпеть не могли друг друга, и те несколько раз, когда я видела их в одной комнате, они готовы были вцепиться друг другу в глотку. Тетка была для меня просто чужим человеком – точно таким же, как мой отец. Я не хотела жить с женщиной, которую едва зна ла, и слушать ее уверения в том, что все будет хорошо.

Хотелось, чтобы боль заполнила меня изнутри и одела мое сердце броней, которая была мне необходима, чтобы пройти через все это. Я представила себе, как на меня опускается такой же колпак, как у Леди Дэй.

Только мой был не из стекла, а из стали.

Непробиваемый.

Я не стала объяснять все это тетке – ни когда отказалась ехать к ней в Бостон, ни когда несколько дней спустя она выложила передо мной стопку глянцевых рекламных брошюр интернатов. Пролистав фотографии увитых плющом корпусов, выглядевших пугающе одинаково, – Пенсильвания, Род-Айленд, Коннектикут, – я в конечном итоге выбрала заведение на севере штата Нью-Йорк. Это было самое холодное и самое далекое от дома место из всех.