Неоконченные споры, Слуцкий Борис Абрамович

Неоконченные споры

1978 г.

5.00 + -

рейтинг книги

Шрифт:

Тане

Ты каждую из этих фраз перепечатала по многу раз, перепечатала и перепела на легком портативном языке машинки, а теперь ты вдалеке. Все дальше ты уходишь постепенно. Перепечатала, переплела то с одобрением, то с пренебрежением. Перечеркнула их одним движеньем, одним движеньем со стола смела. Все то, что было твердого во мне, стального, — от тебя и от машинки. Ты исправляла все мои ошибки, а ныне ты в далекой стороне, где я тебя не попрошу с утра ночное сочинение напечатать. Ушла. А мне еще вставать и падать, и вновь вставать. Еще мне не пора.

Неоконченные споры

Жил

я не в глухую пору, проходил не стороной. Неоконченные споры не окончатся со мной. Шли на протяженье суток с шутками или без шуток, с воздеваньем к небу рук, с истиной, пришедшей вдруг. Долог или же недолог век мой, прав или неправ, дребезг зеркала, осколок вечность отразил стремглав. Скоро мне или не скоро в мир отправиться иной — неоконченные споры не окончатся со мной. Начаты они задолго, за столетья до меня, и продлятся очень долго, много лет после меня. Не как повод, не как довод, тихой нотой в общий хор, в длящийся извечно спор, я введу свой малый опыт. В океанские просторы каплею вольюсь одной. Неоконченные споры не окончатся со мной.

Прощание

Уходящая молодость. Медленным шагом уходящая молодость, выцветшим флагом слабо машущая над седой головой. Уходя, она беспрерывно оглядывается: что там делается? И как у них складывается? Кто живой? Кто средь них уже полуживой? Говорят, уходя — уходи. В этом случае уходя — не уйти будет самое лучшее. Уходя — возвратиться, вернуться назад. Уходящая и шаги замедляющая, все кусты по дороге цепляющая, уходящая молодость! Вымерзший сад!

Жалею время, что оно прошло

С утра мне было ясно и светло. Мой день был ясен, и мой вечер светел. Жалею время, что оно прошло и не заметило того, что я заметил. Оно дарило мне за днями дни, само же всякий отдых отвергало, в курантах всех вертело шестерни, колеса всех часов передвигало. Мне — музыки стремительный зигзаг. Ему — часов томительный тик-так. Я — по прямой. Оно же — ходом белки по кругу вечному вращает стрелки. А то, что я конечен, а оно дождется прекращенья мирозданья, — об этом договорено давно. Я это принимаю без страданья. Угроза, в ходе слышная часов, пружин их ржавых хриплое скрипенье не распугает птиц моих лесов и не прервет их радостное пенье.

Воздух полета

Тот воздух, что способствовал парению, сопротивлялся ускорению. Он меру знал. Свою. Что было сверху — он властно отвергал, и нам свою устраивал поверку, и отрицал, и помогал. Но я дышал тем воздухом. Другой, наверно, мне пришелся б не по легким, а что полет не оказался легким, я знал заранее, не ожидал покой. Тот воздух то сгущался в ураган, вдыхался трудными глотками, то прикасался ласково к рукам своими легкими руками. Вдохнув его и выдохнув его давным-давно когда-то, на рассвете, я не боялся ничего. Я не боялся ничего на свете!

Уверенность в себе

Уверенные в себе по краю ходят, по кромке, и верят, что в их судьбе вовек не будет поломки. А бедные неуверенные, не верящие в себя, глядят на них, как потерянные, и шепчут: «Не судьба!» Зарядка, холодный душ, пробежка по зимней роще способствуют силе душ, смотрящих на вещи проще. Рефлексами

же заеденные не знают счета минут: в часы послеобеденные себя на диване клянут. Судьба, она — домоседка. К ней надо идти самому. Судьба, она — самоделка, и делать ее — самому. Судьба — только для желающих. Ее разглядишь — сквозь дым твоих кораблей пылающих, сожженных тобой самим.

Воспоминания

То с несказанными признаньями, то с незабытыми обидами, воспоминанья несминаемы, как будто жидкостью пропитаны, а после снова обработаны с их радостью и с их тоской, с непреходящими заботами в какой-то чудной мастерской. Едва лишь вспоминать начнешь — как будто бы землей качнешь, качнешь планетой под ногами, и на ходу ли, на бегу простая истина нагая встает: дотронуться могу. Могу дотронуться, коснуться, узнать: что там, внутри? Вовне? Потом очнуться и проснуться, убраться прочь придется мне, но знаю, что еще верну без искаженья и сминанья всю ширину и всю длину, всю глубину воспоминанья.

Воспоминанья лучше вещей. Я на воспоминанья — кощей. Я их поглаживаю, перебираю, я их отвеиваю от шелухи, я их отлаживаю, перевираю, я оправляю их лики в стихи. Вот они, сладкие страшною сластью, схвачены болью, выжжены страстью. Трачены молью — сладкоголосые, как соловьи, вот они, воспоминанья мои!

Самый старый долг

Самый старый долг плачу: с ложки мать кормлю в больнице. Что сегодня ей приснится? Что со стула я лечу? Я лечу, лечу со стула. Я лечу, лечу, лечу… — Ты бы, мамочка, соснула. — Отвечает: — Не хочу… Что там ныне ни приснись, вся исписана страница этой жизни. Сверху — вниз. С ложки мать кормлю в больнице. Но какой ни выйдет сон, снится маме утомленной: это он, это он, с ложки некогда кормленный.

Женская палата в хирургии

Женская палата в хирургии. Вместе с мамой многие другие. Восемь коек, умывальник, стол. Я с кульком, с гостинцами, пришел. Надо так усесться с мамой рядом, чтобы не обеспокоить взглядом женщин. Им неладно без меня, операций неотложных ждущим, блекнущим день ото дня, но стыдливость женскую — блюдущим. Впрочем, за два месяца привыкли. Попривыкли, говорю, с тех пор! Я вхожу, а женщины не стихли. Продолжают разговор. Женский разговор похож на дождь обложной. Его не переждешь. Поприслушаюсь и посижу, а потом — без церемоний — встану. Пошучу почтительно и рьяно, тонкие журналы покажу. — Шутки и болезнь боится! — Утверждает издавна больница. Я сижу и подаю репризы. Боли, и печали, и капризы, что печали? — даже грусть-тоску с женским смехом я перетолку. Женский смех звончее, чем у нас, и серебряней, и бескорыстней. Скоро и обед, и тихий час, а покуда, дождик светлый, брызни! Мать, свернувшись на боку, трогательным сухоньким калачиком, слушает, как я гоню тоску, и довольна мною как рассказчиком. Столик на колесиках привозит испаряющийся суп, и сестра заходит, честью просит, говорит: — Кончайте клуб! Отдаю гостинцы из кулька. Получаю новые заданья. Матери шепчу: — Пока.— Говорю палате: — До свиданья.

1 2 3 4 5 6 7-14