Ненастоящее
Шрифт:
Даже когда в высоких, колпачками, бокалах начинало шипеть «гран-муссё» или крюшон, в рубль двадцать пять копеек, и дребезжало беспорядочное «ура!», лица не теряли напряжённо угрюмого выражения и пожелания звучали зловеще:
— Дай Бог десять таких протопопов, каких намедни прижали.
— И вам исполнение желаний. Бог даст, к масленой чахоточного вакансия освободится. На ладан дышит…
Не лежал ли корень этого угрюмого веселья на дне узких, неудобных бокалов, где, вместо ангела, прятался тонким налётом осадок, тот осадок, что вызывает во рту вкус жженой пробки и хрустит на зубах
Василий Никитич полюбовался портретом околоточного надзирателя, празднующего двадцатипятилетие службы, рассеянно пробежал юмористический отдел и поднялся с постели.
В голове родилась мысль. Не успел ещё оформить её, но уже тянулся к калошам. Снял с вешалки пальто.
Почему бы не испробовать действие волшебного напитка на самом себе?
С представлением о шампанском связывалось что-то стоившее бешеных денег, что-то служившее привилегией избранных, тех, с кем приходилось изредка сталкиваться и ему, когда столоначальник поручал вынести в приёмную справку по бракоразводному делу.
Приходилось слыхать, что в ресторане за бутылку шампанского берут двенадцать рублей. В погребе, стало быть, вдвое дешевле, конечно, и это бессовестно, но… только раз. Не нищий, слава Богу.
Василий Никитич решительно щёлкнул выключателем, распахнул дверь и очутился в коридоре.
«Недурно бы пригласить кого-нибудь для компании. Но кого…»
Из сослуживцев квартирует недалеко Шалфеев. Но сегодня он, наверное, на именинах у столоначальника бракоразводного отдела. А с тем у Василия Никитича нелады.
В комнате рядом живут братья-чиновники синодской канцелярии. Познакомился в уборной, во время умывания, когда старший, фыркая в полотенце, сообщал младшему на языке, полном загадочных олицетворений:
«Первый стол отправляется к третьему столу и спрашивает: у вас? Третий стол отвечает: подите вы к чёрту. Между тем входящая уверяет: господа, побойтесь Бога! Ведь она месяц назад через меня прошла…»
Дальше живёт скромная барышня, худощавая и высокая, с маленькими жёсткими глазами, странно не идущими к красивому лицу с нежной кожей, детски вздёрнутой верхней губой. Барышня очень аккуратно платит за комнату, имеет собственную кушетку и лампу с пунцовым атласным абажуром и никого у себя не принимает. Ей часто звонят по телефону. И тогда она надевает скромный чёрный жакет и выхухолевую шапочку и уходит из дому. Ночевать она всегда возвращается домой, такая же скромная, с чуть увядшими щёками… И синие круги оттеняют её маленькие жёсткие глаза…
Над дверью её номера сейчас холодно отсвечивают тёмные стёкла. Должно быть, барышне уже звонили по телефону.
Однажды на лестнице у неё рассыпались покупки. Василий Никитич помог подобрать. С тех пор она приветливо заговаривает с ним в коридоре, в шутку даже называет своим женихом.
У чиновников тоже нет света.
Василий Никитич покачался в раздумье с каблуков на носки и, решившись, защёлкал по лестнице калошами.
III
Неприятно поразила цена «Мумма». «Редерер» тоже не успокаивал. Приказчик, заметив впечатление, вытащил из-под прилавка новую бутылку.
— Не угодно ли? «Эксцельсиор». Высшая марка!..
— Настоящее?..
Приказчик обиженно усмехнулся:
— Разве мы допущаем?!
— Заверните.
С бутылкой пришлось повозиться. Василий Никитич вымазался клейкой смолой и поцарапал пальцы проволокой. Наконец поставил бутылку на стол вместе с начисто вымытым стаканом, зелёным, с жилками, купленным для полоскания рта в магазине, где каждая вещь стоила двадцать копеек.
Походил по комнате. Было душно. Чуть приоткрыл форточку. И темнота тотчас задышала в комнату белыми клубами пара. Потянул оловянную шапочку пробки. Толкнуло в ладонь, щёлкнуло, и струйка пенистой пыли прянула вверх.
Василий Никитич нацедил стаканчик, с любопытством заглянул на зелёное дно. Оттуда плыли пузырьки и, блеснув золотом, лопались с тихим шипением. У ангела был не один, а тысячи глаз. Василий Никитич подмигнул ангелу, погрозился:
— Вот я тебя сейчас!..
Ус на циферблате зацепил десять, и часы, выигранные в лотерею, отметили это число тихим печальным башенным боем. Василий Никитич громко сказал:
— С ангелом!..
Голос прозвучал в пустой комнате странно и жутко. Звук умер, а слова будто висели в воздухе. И призрачно вскипали паром влажные вздохи темноты.
Василий Никитич отхлебнул из стакана. Сказал:
— Лучше удельного. Впрочем, и цена…
Прикинул в уме: три с половиной бутылки удельного, шесть бутылок казённой.
Вспомнил, как покойник отец хвастался, будто один может выпить четыре бутылки водки. Пьяный, он постоянно плакал, лез к матери обниматься, хвалился, что жил в одном доме с Некрасовым, пел «Укажи мне такую обитель» и смахивал со стола на пол посуду. Тогда мать валила его на постель, подминала под себя и унимала:
— Замолчишь?! Аскариет! Маланхолик! Анафема!!
Умер отец в дороге. Поехал на требу в метель, сбился в овраг и замёрз вместе с причётником. А мать взяла Василия Никитича из пятого класса гимназии.
Однако в этом весёлого мало…
Василий Никитич встрепенулся. Залпом выпил стакан. Определил:
— С кваском!
Встал, прикрыл форточку и налил новый стакан.
— Что ж тут особенного? Не всем получать высшее образование.
Кто ж в таком случае пойдёт на низшие должности? Лично ему грех даже жаловаться. Получает восемьдесят шесть рублей семьдесят четыре копейки. Этакого жалованья подождёшь и с университетским дипломом. Больше трети остаётся на книжке… Да и прежде с Танечкой, царство небесное, жили не нуждались, дай Бог всякому. И ребёнка вырастили.
Вспомнилась жена, рыхлая безбровая женщина, добрая и вспыльчивая. Прожили девятнадцать лет. Приходил домой, снимал сюртук, надевал фуфайку. И жена слушала за обедом, как он жаловался на начальство, на службу. Всплескивала руками и говорила участливо:
— Ой, ой, ой!! Ей-Богу, ну что это?.. На-адо думать!!
И готовила ему постель на диване.
Тогда паутиной липла к глазам сладкая дрёма. Далеко, в мягко колышущей тьме, плескали водой, лязгали тарелками по железной лоханке. Проходила на цыпочках через комнату Катя. Мать ловила неумело заплетённую косичку, находила отставшую хвостиком прядку и испуганно ахала: