Нефть!
Шрифт:
— О, какие глупости, Ви!
— Почему глупости?
— Потому что она ничем никогда этого не проявила. Абсолютно ничем.
— Ты, может быть, просто не замечал…
— Но, дорогая…
— Нет никакого сомнения в том, что она в тебя влюблена. Да и как могла бы она в тебя не влюбиться, скажи?
Протестовать и стараться что-то доказывать было бесполезно. Очевидно, всем женщинам свойственно всегда воображать, что все другие женщины непременно влюблены в того, кого они любят. Когда он рассказал Ви о Генриэтте Аслейч, она тотчас же решила, что она тоже была в него безнадежно влюблена и что только ее родовая гордость не позволила ей сделать все возможное для того, чтобы
Точно так же, когда она узнала о Руфи, она ни единой минуты не сомневалась в том, что бедняжка была безумно им увлечена и оттого оставалась так равнодушна ко всем, кто за ней ухаживал. Объяснять это ее обожанием Поля, как объясняла она сама, было бессмысленно, так как никогда сестры не относятся с таким благоговением к братьям. Это было чистейшим вздором! Бэнни вспомнил, что Берти и Эвника Хойт говорили ему то же самое, и это было главной причиной, почему Эвника всегда так протестовала против его поездок в Парадиз. И Бэнни сказал себе, что лучше никогда не рассказывать одной женщине ничего про другую, а особенно не надо никогда их друг с другом знакомить.
На следующий день Бэнни встретился в университете с Рашель Менциес. Она была очень бледна, и ее большие темные глаза смотрели сосредоточенно и мрачно.
— М-р Росс, — быстро проговорила она, — я хочу вам сказать, что мне очень стыдно, что я позволила вчера сказать себе то, что я сказала…
— Вам нечего стыдиться, — сказал он. — Вы сказали правду.
— Я знаю. Но я не имела права говорить так вашему другу, и это после всего того, что вы для меня сделали. Но это потому, что я была чересчур возмущена картиной.
— Понимаю, — сказал Бэнни. — Мисс Трэсси поручила мне сказать вам, что искренно огорчена своим поступком.
— Я знаю. Вы, конечно, сумели все это ей объяснить. Я лично не обратила на это особого внимания: евреи и рабочие к побоям привыкли. И так будет продолжаться до тех пор, пока не кончится классовая борьба. Ее главная вина не в этом, а в том, что она создала успех этой картины, которая отравит умы миллионам людей. И получить прощенье за это ей будет трудно.
— Я сам не могу сказать ничего хорошего про эту картину, — сказал Бэнни. — Но думаю, что вам надо быть немножко снисходительнее в этом отношении к мисс Трэсси. Ведь она знает о России гораздо меньше, чем мы с вами.
— Вы хотите сказать, что она ничего не знает о тех жестокостях, которые творились в старой России, когда нередко слово "царизм" в переводе означало "террор"?
— Да, но дело в том…
— И неужели же она не знала, что большинство тех людей, которые в картине изображены как преступники и негодяи, на самом деле томились в царских тюрьмах за свои убеждения и веру, за то, что…
— Это она могла не знать, мисс Менциес. Трудно представить себе, до чего может доходить полнейшая неосведомленность всех тех, кто читает одни только американские газеты и журналы.
— М-р Росс, вы ведь знаете, что я не большевичка, но наш долг защищать русских рабочих от мировой реакции. А эта картина представляет собой творение белого террора, и те, которые ее ставили, прекрасно знали, что они делали, так же точно, как они прекрасно знали, что делали, когда проламывали голову моему брату и собирались выслать моего отца.
— Да, — сказал Бэнни, — но вы должны понимать, что актриса не пишет сценарий и ее редко спрашивают о том, какую роль она желает исполнять.
— О, м-р Росс, — возразила Рашель с снисходительной улыбкой. — Это она вам говорит, а вы всегда рады видеть в людях одно только хорошее. А знаете, что я вам скажу? Боюсь только, что вы не захотите после этого со мной говорить: что женщина,
— О, мисс Менциес!
— Я знаю, что это звучит очень жестоко. Но я никогда не поверю, чтобы эта женщина не понимала, в какой картине она участвует. Ей платят деньгами, драгоценными вещами и мехами, ее фотографические карточки красуются на всех афишах, и она вполне довольна такой платой. Я ничего абсолютно не знаю о ее частной жизни, м-р Росс, но я бьюсь об заклад, что если бы вы хорошенько все разузнали, то убедились бы, что она продавала как свое тело, так и свою душу с самого первого дня своей артистической карьеры.
После этого разговора Бэнни тверже чем когда-либо решил, что ему нужно отложить свой план познакомить Ви Трэсси с Рашелью Менциес и постараться заставить их понять друг друга.
Глава пятнадцатая
КАНИКУЛЫ
В течение всего лета м-р Росс и м-р Роскэ были заняты трудной задачей дать мыслям своих соотечественников известное желаемое направление. Приближались президентские выборы. Нефтепромышленникам, которые были в достаточной мере предприимчивы для того, чтобы найти желаемого им кандидата, предстояло теперь убедить избирателей в том, что это был государственный деятель великого ума и великой души. Помимо этого им предстояло уплатить же и часть расходов, и, судя по тем разговорам, которые Бэнни пришлось слышать в Парадизе и в "Монастыре", это составляло сумму в пятьдесят миллионов долларов. К м-ру Россу и м-ру Роскэ приезжали с визитами и Джек Коффи и крупные представители различных отделов государственной машины, и все они рассказывали страшные истории, указывавшие на опасность создавшегося положения вещей.
Было необходимо убедить американский народ в том, что деятельность демократического правительства в течение всех последних восьми лет была не только бесплодна, но даже вредна, и в этом убедить народ было очень нетрудно. Но помимо этого требовалось убедить его еще и в том, что правительство с сенатором Гардингом во главе обещало быть во всех отношениях гораздо лучше. И вот эта задача была уже значительно сложнее. Вполне естественно, что председатели комитетов предвыборной кампании старались представить эту задачу еще более трудной, чем она была самом деле, и чем больше денег проходило через их руки, тем быстрее росла общая сумма. Бэнни, к своему большому удовольствию, слышал не раз, как его отец сердился и волновался, сожалея, что не последовал совету сына и не предоставил судьбу своей страны в полное ведение того миллионного фабриканта, который дал миллионы на поддержку кандидатуры генерала Вуда.
Сенатор штата Огайо был широкоплечим, представительным человеком с важной осанкой. Сам он никуда не выезжал из своих владений, но принимал депутации у себя и читал им внушительные речи, написанные тем секретарем, которого выбрал Вернон Роскэ. Обыкновенно эти речи уже накануне раздавались американской прессе для того, чтобы они могли быть одновременно напечатаны в пятидесяти миллионах газет и журналов. Это была колоссальная машина пропаганды, и те, которые ею управляли, не могли не потерять на время свой сон и покой. Но величественного вида кандидат оставался в стороне от всех этих забот и волнений. Он был все так же свеж, спокоен и бесстрастен и оставался таким в течение всей своей карьеры. И это потому, что те деловые люди, которые ухаживали за ним и платили ему, никогда не забывали говорить, что и когда ему надо было делать.